Дзмітрый Рубін – Паветраны пешаход

27662146_342156182859112_295664562_n

Паветраны пешаход

1.

 

Раўнавага прыйшла да цябе нечакана. Усё прыходзіць нечакана. Кожны год нечакана прыходзіць снег. Кожны ранак нечакана прыходзіць ранак. Ты казаў, што калі скокнуць у акно, то зямля таксама прыйдзе нечакана. Ты будзеш ляцець, думаць, ты супынішся ў сваім планаванні жыцця, час спыніцца, падасца, што нічога больш не прыйдзе, бо няма куды прыходзіць: лёгкія перапоўнены паветрам. А тут раптам зямля.

Нечаканасць заўсёды можна спрагназаваць. Ты ніколі не падаў.

Пасля зімовай фізкультуры, увесь клас чысціў лыжы ад наліпшага снегу. Фізрук казаў, што лыжы нельга ўносіць з наліпшым снегам. Нагатворная пляцоўка пад “лыжнай базай” была такой слізкай, што прыходзілася кожны раз пашыраць яе. То-бок рабіць крок у нявытаптаны снег. Усім, акрамя цябе. Ты спакойна, толькі крыху здзіўлена, стаяў у самым цэнтры нікому непатрэбнага катка. Крыху здзіўлена? Гэта ты сам так казаў. Казаў, што не разумееш гэтых бязглуздых падзенняў. Навошта падаць? Заўсёды можна знайсці нейкі кампраміс і абысціся без болю. Заўсёды можна абысціся без болю.

Але ўсе падалі час ад часу. Смяяліся. Хіба ад болю смяюцца? А калі смяюцца, то можа ён варты таго, каб быць. Падалі на лыжах, падалі ў снег, падалі гуляючы. Гулялі падаючы. Людзі з гусінымі галовамі. І твары аднолькавыя, як у гусей. Падалі, гуляючы.

Ты пачаў падаць не падаючы. Ты палюбіў тэатр. Пасля вясновай літаратуры школьны тэатральны гурток збіраўся ў кабінеце педагога-арганізатара, вучылі ролі, рухі. Вучыліся хадзіць, размаўляць. І падаць, падаць, падаць. Адсутнасць прычын – гэта яшчэ не прычына. Ніколі няма прычын. Ты падаў без прычын. На тваіх аркушах чорныя дробныя загадчыкі загадвалі табе спяваць, трымаць за руку, любіць, забіваць, а ты падаў-падаў-падаў. Смяяўся. Ніхто не смяяўся. Калі вельмі прыгожа – робіцца балюча. Калі існуе заклік абнаўляць сябе, гэта прычына. Людзі з гусінымі галовамі пакінулі цябе без тэатральнага гуртка. А ты падаў адзін. Падаў зноў. Ты ляцеў, але ўніз.

Калі чалавек памірае, яго кладуць у труну, і ён знікае. Ты памёр. Ты знік. Людзі з аднолькавымі тварамі, як у гусей, забыліся на цябе. Тое, чаго не існуе ў памяці, не існуе. Той, хто ўпаў без прычыны, не варты, каб яго помніць. Мы не можам бачыць, які чалавек у сапраўднасці. Калі мы не бачым у ім сябе, мы не бачым яго ўвогуле. Ты ўпаў. Ты знік.

Пасля атрымання атэстата ты скокнуў з маста. Ці ўпаў? Ты скокнуў, але ты паляцеў уніз. Для людзей ляцець – дыхаць. Ніхто не дыхае. Людзі з гусінымі галовамі і аднолькавымі тварамі, як у гусей, не дыхаюць. Не лётаюць. Падзенне – гэта не палёт. Палёт – гэта не падзенне. Ты мог бы жыць ў звычайнай хатцы, сярод лугоў, на зялёным схіле над далінай, у якой між двух пакрытых лесам узгоркаў цячэ невялікая суднаходная рэчка. Як толькі чалавек скокне з маста, ён падае. Альбо дыхае. Хто не лётае, той калека. Патрэбна быць вышэй за свае інстынкты. Інстынкт валяецца на зямлі. Валяйся з ім. Не валяйся з ім. Ты паляцеў уніз. У ваду. На ваду. Ты скокнуў з маста. На паверхню вады. Застаўся стаяць. Стаяць застаўся. Цябе больш не бачылі. Ты знайшоў раўнавагу. Канчаткова. Раўнавага – гэта вобразы, народжаныя фантазіяй ветра. Падзенне – гэта не палёт. Дыхаць – лётаць. Палёт – ураўнаважанае падзенне. Лётаць – дыхаць-дыхацьдыхаць-дыхаць-дыхацьдыхаць. З маста глядзелі людзі і не бачылі цябе больш. Для іх засталіся адныя бязмежныя прорвы, адныя толькі прорвы. Для цябе з’явілася ўсё. Ты знік адусюль.

2.

Kalau tau ne imatuzu balbutima, fu nаu. Kalau tau ne imatuzu sutima, fu nau. Kalau tau ne imatuzu tutima, fu nau.

Tau statuzu Tau suta. Ausuta = au + suta. Ne tausuta. Tausuta ne istuzu. Tau istuzu. Tau statuzu akkoubif dreuta. Dreuta istuzu. Dreuta asituzu amiloje ausutima  parou tajnutima. Deu tau ausuta. Aulutika ahuzu pavuzu buzu sauroje pinoje korputikama min u hutima u olabutima tau dreutima. Tau dreuta. Tau statuzu. Tau spajmuzu sautikama ugutima logutima. Sautikama plamuzu u silutima tau dreutima da us khutima aluzu  u autima da us ugurutima linguzu u tutima.

Kalau tau ne veduzu kau tau fu nau. Kalau tau ne veduzu deu tau fu nau. Kalau tau ne veduzu sau singutima fu nau.

Tau ahuzu. Tau hutahuzu. Tau huta ne ufjuzu. Tau huta juta u nitutima. Kuroje prugoje nauta kartuzu tau akkoubif oviloje oloutima klinkutima. Nituta akkoubif kipsuta grizuzu tau okutikama tokutikama. Tau grizu. Grizu moje uznutima stigutima nutima. Brekutika aiduzu nabarka ujma nabarka gluzu gaurutikama. Gaurutika brekutika autima pasipuzu inaj tau. U ingutima. U irukutima. U tokutikama. Tau sveuzu akkoubif gladutima. Ne. Ne ne ne ne. Kristu tupu neistu. Veuta kromuzu ujma sobutikama kranuzu tau parous vou aiduzu u tou akkou ne arduzu kranutikama krisutikama na tajnutima.

Kalau tau ne imatuzu balbutima, ne fu nau. Kalau tau ne imatuzu balbutima, fu ne nau. Kalau tau ne imatuzu balbutima, balbutima ne imatuzu tau.

Au balbuzu bu samoje. Tau samoje. Tau samuzu. Tau samuzu samuzu samuzu samu.

3.

Скура скурыцца скуранымі скуранятамі. Скурэе ручныя рукі рук. Руклее ўніз нізу нізавога. Сцякае цякучая кучамі кучаравых аблокаў. Кроў струменьчыкамі, раменьчыкамі, радкамі радзее – канчаецца. Качаешся, хістаешся, растаешся, таешся, шся. Скура скора корчы чыніць на твары – тавары. Твар варыцца варыцца румяніцца, коркай пакрываецца. Корка скора на твары – тавары. Скура скруціцца пад нагамі пад намі паднасі панасі па расістай траве. Нехта рве траву скуру здуру праз паветра, траву скуру здуру. Рупліва і млосна. Росна. Росна. Скура сур’ёзна зрываецца, зрываецца, выбухае, не хапае. Рот не хапае паветра. Паветра. Трава. Не рві траву вушы не чуюць. Вушы ляжаць. Жаць. Ціснуць. Заснуць. Сном. Зноў. Скура скурыцца скуранымі скуранятамі. Куранятамі. Адбягаюць пальцы і ныркі. Ныркі ў норкі хаваюцца. Ныркі ў норкі хаваюцца. Выглядваюць не пазнаюць. Падай знак. Пакліч іх. Пакліч свае ныркі. Нырнулі не вынырнулі ўтоплі. Каб не ўтоплі, каб не ўмёрлі, кроплей у моры крыві плаваеш на лаве еш сябе еш. Еш сябе еш. Еш сябе еш. Скура скідае свае абавязкі, як абаранкаў вязку з цвіка ў пустой сцяне. Не стае свабоды. Больш свабоды. Больш свабоды. Ды бо сва. Ыыддооббаассвв. Больш. Яшчэ і яшчэ. Скура не ўцячы хапай рукамі. Хавай рукамі. Халай хамай хабай хадай хафай. Файна. Файна і ўзнёсла. Нічога не прыросла. Прылосла. Уваскросла. Узнёсла. Узнёсак. Зносак без зносін не зносак. Слёзак. Да крыві каб салёная. Соль – гэта соль зямлі. Зямля – гэта зямля солі. Кропля ў моры. Скура скінула скуру. Скуру скінула скура. Кавалачачкі ўразвалачку пад навалочку і ў сталочку, станочку, сабачку, заначку, качку з гусіным тварам. Твар тварам твань. Твань твань твань. Лёгкія лёг на іх, печань як печыва на смак. Смага. Скура смажыць цела без скуры. Вады вадзіцы каб было як вадзіцца, каб весці весціся весткамі весціся. Вестае скура. Скурае зямля. Зямлее паветра. Травее кроў. Кровіцца мроіцца троіца. Сэрца. Страўнік. Траўнік траву рве. Рве ванітамі ні там ні тут. Мой родны кут. Куткамі заліваю. Зліваю. Выліваю. Ты выліваеш. Я выліваю. Ёнянаянояны. Тытытытыттытытытыт. Тра-та-та. Смяротнае пакаранне. За веды адсутнасць ведаў адсутнасць скуры адсутнасць нырак адсутнасць лёгкіх адсутнасць нырак адсутнасць лёгкіх шляхоў прысутнасць цяжкіх шляхоў металу ў венах у артэрыях афеліях вада вада вада. Ты вада. Скура сплывае не тоне. То не то не то не то. Сэрца тахкае. То не то не то не то. Вочы ычов. Вочы ычов. Скура сплывае не тоне. Тоне

Тоне таніна нотамі

Ноціць нітату іголка

Гіне харкае сухотамі

Выспа мільгатай вясёлкай

Слыне слынятамі чутка

Чуйка слюняе вусны-амі

Кут западзякае куткаю

Тварамі людзяць гусінымі

Скура дзе ты. Дзе ты скура. Дзе вы мы ны ры пы цы чы ы ы ы. Не рыпчы не тапчы не крычы ўрачы ўракчы рака не цячы пад камень ляжачы. Скура сыходзіць пакідае дзверы адчыненымі. Скура такая як жанчыны. Шкілет як мужчыны. Стрававальная сістэма шукае прычыны. Застацца. Няма цвікоў. Няма цвічкоў. Няма цвічочкаў. Стрававальная сістэма не знаходзіць прычыны. Крывяносная сістэма не знаходзіць прычыны. Скура як мужчыны. Мужчыны як жанчыны. Жанчыны як шкілет. Шкілет як скура.

Прайшоўшы праз сябе ебяс зарп. Інакш ні як як ні. Скура. Косткі. Ныркі. Вочы. Язык. За зубамі. Трымай за зубамі. Зузабамі поручні. Рукі за зубамі. Сена на асфальце. Сэрца на далоні. Каб не ў коні, то ў салдаты. Тра-та-та. Краты. Сіла цяжару. Ты цяжарны. Нарадзі. Нарадзі. Нарадзі. Народ ідзі. Народ ідзі. Народ ідзі.

25 сакавіка праходзім праз турнікеты. Праходзім праз рукі ў белых пальчатках з кроплей крыві на сярэднім пальцы. Кроплей у моры.

 

* У другой частцы выкарыстана мова “бальбута”, створаная Альгердам Бахарэвічам.

Advertisements

Helga Gronska – Дыялогі

Дыялогі

Дыялог І

– Пагаворым?

– Пагаворым.

– Пра што?

– Пра жыццё.

– А што ў ім такога?

– У ім усё.

– Шукаеш сэнс?

– Не. А ты?

– І я не. А навошта? Яно ёсць. Трэба гэта прыняць. Гэта факт.

– Не магу.

– Чаму?

– Бо я чалавек. Мне патрэбен сэнс.

– Для чаго?

– Каб верыць.

– У што?

– Не ў што, а ў каго. У сябе, цябе, нас.

Дыялог ІІ

– Думаеш?

 – Думаю.

– Пра што?

– Пра веру.

– А яна ёсць?

– Ёсць.

– У што верыш?

– У тое, што вера ёсць.

Дыялог ІІІ

– Пішаш?

– Пішу.

– Пра што?

– Пра нас.

– І якія мы?

– Хворыя.

Дыялог ІV

– Чытаеш?

– Чытаю.

– Што пішуць?

– Нас няма.

– А хто ёсць?

– Істоты.

Дыялог V

– Глядзіш?

– Гляджу.

– Куды?

– У будучыню.

– Што бачыш?

– Пустэчу.

Дыялог VІ

– Слухаешь?

– Слухаю.

– Што чуеш?

– Нічога.

Дыялог VІІ

– Ідзеш?

– Іду.

– Куды?

– У паслязаўтра. Ідзеш са мной?

– Іду. А што там?

– Нічога.

– Тады навошта мы ідзём?

– Таму што мы павінны.

Анастасия Романчик – Красный зонтик

Родилась 18 марта 1990 года в городе Минске. Постоянно где-то и чему-то учусь. Мечтаю нарисовать иллюстрации к своим произведениям, поэтому активно осваиваю стилус и графический планшет.

 

Романчик (2)

Красный зонтик

Колеса не пощадили старого зонта: порвали нейлон и погнули спасавшие от лютых ветров спицы. Но самая невосполнимая потеря – деревянная трость. Ей рукоятью служил китайский дракон с распахнутой пастью.  Каждый штрих, зубик и мазок сделаны с любовью мастера – они хранили тепло его шершавых рук. И любое прикосновение к деревянной поверхности трости уносило в страну детства. Но теперь из грязной холодной лужи на хозяйку печально смотрели обломки.

– Куда прешь…

Не успел парень договорить, как Кира двинула ему кулаком в челюсть. От удара обидчик упал прямо в лужу. Он неуклюже попытался подняться, но у него ничего не вышло. С его стороны слышался невнятный поток ругательств.

  Молча, девушка собрала остатки от зонтика, пока случайные свидетели сцены тихо переговаривались, а парень все больше превращался в грязное подобие себя. Когда Кира развернулась, прохожие отшатнулись от неё, как от пугала.

– Сатанистка какая-то! – воскликнула дама-укоризна.

– А зачем ей зонтик зимой?! – спросил мужчина-вопросительный знак.

Последнего Кира задела плечом и едва не опрокинула в грязь.

– Мальвина гребаная! – донеслось в спину.

– Labra lege! – закричала Кира, обернувшись. – Faciem durum cacantis habes! Immanissimum ac foedissimum monstrum! [1]

– Что она сказала?! Эй, ты меня, что, прокляла?!

– Potes meos suaviari clunes! [2]

После обмена любезностями девушка запрыгнула в автобус на ближайшей остановке, даже не посмотрев на номер. Другие пассажиры не пытались задавать ей вопросов, да и взгляд Киры не располагал к милой беседе, разве что сглаз и порчу обещал.

– Прости, не уберегла… – тихо прошептала девушка, уткнувшись лбом в стекло.

Кира обняла зонтик так, словно он был живым существом, имел душу и мог чувствовать боль. Неловкими движениями она попыталась соединить сломанные части, и тогда же выяснилось, что нескольких зубов не хватало.

Наверное, не найдется на свете человека, у которого не имелось талисмана. У Киры – это был красный зонтик – он приносил ей удачу. В любую погоду и сезон она с ним не расставалась, находила успокоение в прикосновении к деревянной рукоятке и даже на экзамены приходила с ним. Но теперь он сломан…

От зонтика Киру отвлекла внезапно зазвучавшая рождественская песенка «Deck the Halls». Её напевал блондин, стоявший напротив. Больше всего он напоминал певца из церковного хора, которого по случайности переодели в панка. А завершал неудачный образ – дурацкий красный шарф с логотипом магазина.

– Клея бы и мастера хорошего, – громко озвучил юноша.

Кира проигнорировала и не соизволила ответить, но что не мешало ей краем глаза наблюдать за ним. Среди мрака повседневности юноша выделялся неким внутренним светом и ощущением счастья. Веселость с его лица не сошла даже, когда его грубо толкнули.

Чему он радовался? Кира взглянула на проносящийся мимо пейзаж: слякоть, грязь, да мокрый снег. Люди с унылыми лицами занимались украшением зданий, скорее, по традиции, чем по собственному желанию. Потому что надо. Потому что праздник. Но ему все было нипочем – стоял себе и напевал песенку.

До конечной остановки он доехал вместе с хмурой Кирой,  вышел и последовал за ней. От девушки не укрылись его действия, и она остановилась. Незнакомец тоже застыл на месте.

– Вы меня преследуете? – спросила Кира, незаметно засунув руку в карман куртки, где у неё лежал газовый баллончик.

– Не совсем правильная формулировка, Кира, но можно сказать и так. И кстати, баллончик неисправен, замени.

– Кто вы такой?! Мы знакомы?!

– Лично мы не знакомы, но я давно за тобой наблюдаю.

– Слушай, извращенец, если ты…

– Кира, я не извращенец! – поспешно перебил бойкую девушку блондин. – Я… эм… хороший друг твоей мамы!

На несколько секунд повисла тишина.

– Она не говорила мне о вас, – подозрительно косилась на парня Кира, не убирая руки с баллончика.

– А разве она тебе рассказывает обо всех своих друзьях и знакомых?

– Все её друзья бывали у нас в гостях.

– Мы познакомились с ней в самолете во время полета в Пекин…

– А-а-а, вы тот чудак, который доставал маму сокровенным желанием! – наконец, опознала незнакомца Кира.

– Да, – легко согласился юноша и с детским ребячеством наступил в лужу.

– Она каждое Рождество о вас вспоминает! Она еще в шутку пожелала у вас дракона!

– Именно.

– Я думала… вы старше…

– Я молодо выгляжу.

– И вы сейчас…

– Я хочу услышать твое сокровенное желание.

– Сокровенное желание?! – захохотала Кира и чтобы избежать участи мамы произнесла: – Хочу единорога!

«И чтобы зонтик починили», – попросила душа.

– Будет исполнено, – в зрачках незнакомца на мгновение зажглись огоньки.

И с первым же порывом ветра чудак исчез, а Кира осталась одна на остановке в полнейшем недоумении. Что это было? Неужели кто-то решил над ней пошутить?..

Тишину прервала мелодия мобильного телефона.

– Где твоя тощая задница пропадает? – донесся из динамиков голос лучшей подруги Люды. – Дмитрыч рвет и мечет, грозится, что завалит всех прогульщиков на экзамене!

– Передай ему, что Киру каток переехал.

– Для него это не аргумент. На его пару ты должна приползти, даже если тебе обе ноги сломали. Короче, дуй в универ, а то пропустишь «увлекательную» лекцию про товарища Абрамовича.

– Умеешь ты ободрить…

– А я не твой психотерапевт, милочка! – голосом Дмитрыча ответила Люда  и отключилась.

На пару Кира все-таки успела, хотя и пришлось окольными путями добираться из малознакомого района. Возле лекционной аудитории её встречала лучшая подруга Люда – девушка похожая на кудрявую версию Пеппи Длинный Чулок.

– Похоже, про каток ты не шутила, – изучающим взглядом обвела подругу Люда. – Не хочешь рассказать, что случилось?

– Ушей много, – буркнула Кира, бросая на подоконник рюкзак.

– Ну, как хочешь.

– Людка, а Людка! – подскочил к девушкам долговязый одногруппник. – Сигаретка есть?

– Для тебя кончились, – вместо подруги ответила Кира.

– А тебе еще не сделали прививку от бешенства?

– Калякин, шел бы ты отсюда, пока я не свела твой чудесный аристократический нос в страстных объятиях с моей подругой стеной.

– Грубиянка!

Когда одногруппник отправился клянчить сигареты дальше, Люда недовольно произнесла:

–  Я хочу купить ручных голубей, приучить их гадить по команде и обстреливать людей, каждый раз, когда они будут называть меня Людкой.

 – Бедные животные.

– Ты это сейчас людей пожалела или голубей? – подозрительно уточнила Люда.

Ответить Кира не успела: пришел пожилой профессор по философии открывать аудиторию. Со стороны студентов послышался вздох разочарования – они надеялись на замену. Их можно понять. Любимой темой профессора являлась известная личность по фамилии Абрамович. О чем бы лектор ни говорил, он раз пять упоминал фамилию олигарха. И так на каждой лекции. Поэтому ничего удивительного, что студенты во время лекции занимались чем угодно, но только не слушали распинающегося профессора, безуспешно искавшего единомышленников.

Во время пары Люда получила смску, от которой пришла в бешенство и раскраснелась как помидор.

– Сукин сын! – прорычала она громче, чем положено приличиями. – Игорь – подлая макака!

– Сломать ему нос? – Кира даже головы не повернула.

– Я же не успела ничего объяснить!

– Так что, не ломать?

Люде потребовалась всего секунда на раздумья: она схватила вещи, нервными движениями запихала их в рюкзак и, к удивлению лектора и студентов, выскочила из аудитории.  И только тогда до Киры дошло, что произошло нечто плохое…

***

Дождь в зимний месяц – это не только холодно, но и мерзко. В этом году зима редко радовала горожан снегом, зато с избытком одаривала слякотью, дождем и простудой. А Кире мерзкий дождь еще напоминал, что случилось с её драгоценным талисманом.

Кое-как прикрываясь сломанным зонтиком, Кира шла по направлению к кафе, где она могла найти обидчика Люды. К сожалению, нормальной фотографии Игоря ни у кого не оказалось, поэтому визуальную картинку дополнили описанием его внешности и столика, где он обычно сидел.

Среди множества людей в кафе Кира высмотрела свою жертву: молодого лохматого кареглазого шатена или как выразилась одногруппница: «Ты его ни с кем не перепутаешь, он чертовский горячий!» Что в её понимании обозначало слово «горячий» она не уточнила, но томно и мечтательно вздохнула.

«Игорь» разговаривал по телефону и никак не отреагировал на появление еще одного посетителя. И от перелома носа его спасла только хорошая реакция: кулак Киры лишь мазнул по скуле. А в момент удара телефон выпал у парня из рук и только чудом не разбился.

– Это тебе за Люду, гаденыш! – воскликнула Кира.

– Эм… девушка… я понятия не имею за что получил по лицу, – совершенно ошеломленно произнес «Игорь». – И кто такая Люда?!

– Твоя девушка, которую ты обокрал, урод!  – сказала Кира, но уже без прежней уверенности.

У парня глаза округлились.

– Без меня женили… Я хотя бы могу поговорить с этой девушкой, чтобы сказать ей «спасибо» за столь «чу-удный» подарок?! Вы понимаете, что сорвали мне важную встречу?!

– О, Вы зарабатываете лицом? И как же Ваша «замечательная» должность называется? Модель рекламного пошиба?! Или мошенник десятого разряда?!

– Ваш сарказм неуместен, особенно после того, как вы ни за что избили человека!

 – Вас настигла карма! Вы в прошлой жизни нагрешили, и мой кулак – Ваше наказание!

– Вы!.. Хамка!

– Могу. Умею. Практикую.

Кира направилась к выходу до того как ее выставили за дверь суетливые официантки.

На улице дождь усилился, что не способствовало улучшению настроения Киры, да еще и надоедливое «fa-la-la-la» звучало, словно со всех сторон.

– Девушка!

Кира не обернулась.

– Девушка!

«Игорь» не успел её догнать, когда она села в автобус. В момент, когда транспорт тронулся, побитый парень показал Кире забытый ею красный зонт.

– Остановите автобус! – заорала Кира и начала беспорядочно стучать по стеклу.

– На следующей остановке выйдешь, ненормальная! – крикнул в ответ водитель.

– Выпусти меня, задохлик!

Получивший добрую порцию латинских ругательств, водитель выпустил беснующуюся девушку только на автобусной остановке и пожелал ей полечить голову. Едва не сбивая прохожих, Кира побежала в обратном направлении, но парня и след простыл, не оказалось его и в кафе. Пропал, а вместе с ним и зонтик.

Как она могла забыть талисман в кафе? Никогда такого не случалось.

– Девушка, вам плохо?

– Мне хорошо! – истерически ответила Кира и изобразила на своем лице нечто настолько ужасное, что вопрошающий перекрестился и перешел на другую сторону улицы.

В общежитие Кира вернулась почти к закрытию. Увидев, в каком виде зашла в здание студентка, консьержка-бульдог скрылась в своей будке и больше оттуда не показывалась. Даже привычная ко всему соседка по комнате Таня-вишенка села на стул так, словно ей сзади по коленям ударили.

– Кира… что случилось?

– Подралась, – коротко ответила Кира, бросила в угол рюкзак и, не раздеваясь, легла на кровать лицом к стене.

Ожидаемые слова: «Ты же девушка, а девушки не дерутся!» в этот раз не прозвучали из уст Тани. И хорошо. Не придется снова грубить.

Вскоре соседка по комнате выключила свет и легла спать.

– Счастливого Рождества, – прошептала Таня.

Кира промолчала. Рождество уже не могло быть для неё счастливым.

***

В детстве Кира верила, что её папа – волшебник, что его большие, теплые и шершавые руки могли творить чудеса.

Девочка забиралась на огромный по сравнению с ней стул и следила за работой отца. Она восхищалась тем, как из обычного брусочка дерева рождались мифические животные: грозные драконы, изящные единороги и милые феи.

Папа мог сделать все что угодно! Для него не было ничего невозможного!

– Дракончик, а чего ты не спишь? – спрашивал увлеченный резьбой отец. – Уже ж поздно и мама будет ругаться.

– Как я могу спать, когда тут волшебство?!

В уголках его глаз появились морщинки.

– Я хотел подарить тебе его на Рождество, но…

Он извлек из ящика стола нечто длинное и завернутое в тёмную непрозрачную ткань. Затаив дыхание, Кира следила за тем, как отец разворачивал нечто волшебное.

– Можешь дышать! – засмеялся папа, потрепав девочку по голове.

– Это мне? – прошептала Кира.

– Тебе, разумеется!

С благоговением девочка провела по выполированному и покрытому лаком дереву. Казалось, еще мгновение и она перенесется в волшебный мир, где в небе парят драконы, а на поляне пасутся единороги и летают феи. И только папа имел ключ от дверей в этот чудесный мир.

– Он – чудо!

Мужчина засмеялся.

– Иди спать, дракончик!

Кира ушла в свою комнату в полной уверенности, что её папа – настоящий волшебник. Долгие годы эта вера сохранялась в ней, а его последний подарок стал для неё талисманом, приносящим удачу. Порой ей казалось, что папа рядом, что его душа живет в деревянной ручке. И она никогда не расставалась со своим красным зонтиком.

***

На пары Кира не пошла ни завтра, ни послезавтра. Целыми днями она лежала, не отвечала на звонки и на вопросы обеспокоенной её состоянием Тани. Но затем в общежитие явилась Люда.

– Чего я точно не позволю тебе делать, так это губить свое будущее, засранка! – на одном дыхании выпалила Люда и пнула подругу по мягкому месту.

– Эй! – резко повернулась Кира.

– Ты ожила!!! – заорала Людмила. – Люди, случилось чудо!!! Труп воскрес!!!

– Заткнись! – бросила в неё подушкой Кира и снова отвернулась к стене.

Словно не она кричала бешеной сиреной, Люда легла рядом и положила на плечо подруги подбородок.

– И ты не хочешь услышать последние сплетни? – заговорщицки уточнила Люда. – И какой замечательный мне сделали подарок на Рождество? У меня сразу настроение улучшилось! И мир стал намного светлее! Намекаю-ю, кое-кому сломали челюсть и вываляли в грязи. Его имя начинается на «И-и-и».

Кира мученически замычала.

– И даже про Абрамовича не хочешь узнать?!

– Отстань!

– Там снег выпал, пошли снежками одногруппников обстреливать.

Кира еще громче застонала и накрылась с головой одеялом.

– Раз ты не хочешь вылезать, тогда я забираю твое убежище! – с хихиканьем Люда накинула на себя одеяло как плащ и выбежала из комнаты.

– Эй! А ну, вернись!

После непродолжительной борьбы на коридоре, Кира отвоевала свое одеяло. Но пока подруги дурачились, к Кире наведался еще один визитер…

– Полагаю, это есть та самая Люда, из-за которой я получил по лицу?

– Пахнет жареным… Я утилизируюсь! – Люда позорно удрала в комнату и закрылась, прежде чем Кира смогла сделать это первой.

– Предательница! – прошипела Кира, безуспешно дернув ручку.

– Я могу получить хотя бы извинения? – настаивал визитер.

– Как вы меня нашли?!

– А я вижу, вы не привыкли признавать свои ошибки…

Кира закинула одеяло на плечо, едва не задев парня, и скрестила руки на груди.

– На рукоятке зонта была гравировка с инициалами и фамилией, а дальше – дело техники.

– Вы хотите денег?! Сколько?!

Вместо ответа он показал ей отремонтированный зонт.

– Вы…

– Я его починил, поэтому вы легко не отделаетесь: вы мне должны за синяк, за испорченную встречу и за зонтик.

– Так сколько? Я заплачу! – не сводила взгляда с талисмана Кира. – Назовите цену!

– Как на счет прогулки? Меня Кирилл зовут, будем знакомы.

– Соглашайся, засранка! – на миг показалась Люда из комнаты.

– Прогулка? – растерянно уточнила Кира, проигнорировав любопытную подругу.

– Дальше по обстоятельствам. Только, пожалуйста, больше не деритесь. Я – миролюбивое создание. И давайте перейдем сразу на «ты».

– Эм… я переоденусь…

***

Во время прогулки в парке Кира шла рядом с Кириллом, нервно мяла чёрный шарф и старалась смотреть вниз. Парень взял ее под руку и закрыл от падающих снежинок красным зонтом.

– Может, ты поднимешь взгляд и посмотришь на деревья?

Кира подчинилась и осмотрелась. Словно специально к празднику выпал снег и скрыл всю слякоть и грязь сказочным покровом.

– Разве не красиво? – поинтересовался Кирилл.

– Извини за… – Кира указала на синяк.

– Уже забыл.

– Почему ты починил мой зонтик? – задала встречный вопрос Кира.

– Не буду скрывать, я был очень зол и хотел выбросить твой зонт в урну, но лил сильный дождь, а мне очень не хотелось мокнуть и окончательно портить день. Потом меня подвезли благодаря именно твоему зонту: решили, что я на хулиганов нарвался.

– А как же сорванная встреча?

– Если не вдаваться в подробности, я заключил более удачную сделку и ничуть не жалею, – Кирилл сбил шапку снега с ветки. – И к тому же, у меня случайно оказался красный нейлон, который я купил у какого-то чудика. Он утверждал, что если я его куплю, то меня ждет большая удача.

– И как?

– Твой зонт принес мне удачу. Честно.  Откровенность за откровенность, как часто ты нападаешь на незнакомцев?

– В этом месяце только два раза, – со вздохом призналась Кира и отвела взгляд. – В прошлом было больше… Честно.

– А кто был второй?

– Один козел, который меня едва не переехал и сломал мой зонтик своим двухколесным драндулетом.

– Так вот что случилось с драконом!

– Мне его отец подарил… он мне очень дорог.

– Тогда понятно. Надеюсь, это поднимет тебе настроение.

Кирилл прикрепил к шарфу Киры смешного лупоглазого единорога с голубой гривой.

На душе девушки сразу стало тепло и весело. И словно напоминание откуда-то издали послышалось уже знакомое: «fa-la-la-la».

– Чудик сказал, что этот единорог стопроцентно поднимает настроение! – пояснил Кирилл.

– А что ты у него еще купил?

– Хм… давай это оставим за кадром.

 

 

1.[лат. Читай по губам! У тебя рожа, как у страдающего запором! Толстое вонючее чудовище!]

2. [лат. Поцелуй меня в зад!]

 

Юлиана Петренко — Табор уходит в небо

IMG_20171221_103522

Табор уходит в небо

рассказ

Говорят, в цыганском таборе есть традиция: девушка, проснувшаяся раньше всех, забирает себе  самые лучшие юбки.

Именно поэтому я с самого детства мечтала, чтобы меня увели в табор: просыпалась я рано, а яркие цветастые юбки в сочетании с гремящими браслетами, серьгами и монистами очень уж привлекали внимание деревенской девчушки.

Мечты, как известно, сбываются. Спустя энное количество лет с шумным, пёстрым и разномастным табором пришлось познакомиться лично. И отнюдь не с их киноэкранными прототипами, которые в  начищенных до блеска сапогах лихо разъезжают верхом с гитарами, кинжалами и шампанским, а затем, блистая золотыми зубами, падают на колени перед смуглыми пышноволосыми бестиями и разрывают на себе алые рубахи вместе с сердцами.

В небольшом пыльном городке всё гораздо прозаичнее.

Говорят, среди цыган — неизведанных существ с другой планеты, затерявшихся в нашей реальности — жить совершенно невозможно.

Бессовестно врут.

Несколько лет тому назад мы обменяли современную квартиру в центре города на бревенчатый с белыми ставенками домик в самом «литературном», но цыганском районе Гомеля. Раскалённые трассы и тесные улицы, шумные торговые центры и кинотеатры, а также заводы-газеты-пароходы остались далеко позади – примерно в трёхстах полётах стрелы.  Ну или пока восемь трубок подряд не выкурятся. Ну или полдня пути вороного Арзамаза, ежели полевой рысью и с остановками. И теперь вместо монументальной архитектуры Советских, Пролетарских, Первомайских и Артиллерийских улиц мы наблюдаем, как спеют жёлуди на Ивана Шамякина, на Некрасова пасутся гуси, а на Островского – кони.

Говорят, что в случае Апокалипсиса цыгане будут заниматься своим привычным  делом – воровать коней у четырёх всадников.

Это вряд  ли.

Скорее, они будут собирать лом, ковырять старенькие Жигули, слушать на телефоне давно устаревшие «Чёрные глаза» и привычно клеить на ногти стразы (да-да, соседская пятнадцатилетняя Лолита даже оторвала их от своего свадебного платья, дабы поразить невиданным маникюром всех родственников жениха, представ пред ними во всём блеске и великолепии)

Говорят, что молодых ромалэ (цыган) сватают ещё в детстве?

Случается.

 Дружащие меж собой семьи, схожие по взглядам и материальному положению и желающие породниться,  могут познакомить своих детей  как за девять с половиной лет, так и за девять с половиной недель до предстоящей свадьбы. Знакомят и ждут. Если понравились один одному – свадьбе быть. Почему в пятнадцать? А куда тянуть? Уж два года, как зрелая – лифчик носит, пельмени лепить умеет. А то так и помрёт старой девой – век цыганской молодости, увы, не долог. А вот брак – это навсегда. Каждая романо (цыганская) девушка с детства лелеет, взращивает  в сердце мечту о красивой любви и лихом цыгане, который спрыгнув с  кало грай (вороного коня), упадёт на колено и скажет: «Я — твоя судьба!» И «судьба» ни в коем случае не скажет банальное «мэ тут камам» (я тебя люблю). Камам можно свой дом, сестёр, братьев и мохнатого пса. Единственный и долгожданный может сказать лишь «Пхарував пала туте» (ты разрываешь мне сердце) Смуглявые девчонки настолько любят свою любовь, что подобрать к ней молодого чавалэ (парня)  особого труда не составляет.

Клятва Лолиты:

Ненаглядная радость моя, лачинько, я ждала тебя одного, подари мне свою любовь! Буду верной тебе всегда и всюду! Рожу много детей и воспитаю их в любви и уважении к старшим! Ждать тебя буду отовсюду, ни о чём не попрошу! Только люби!

Просить ни о чём и не надо. Долг каждого рома (мужа) – чтобы его румны (жена) была счастлива.

Свадьбу отмечали пышно, гуляли всем «литературным», порвали три баяна. Из сундуков извлекались самые яркие юбки и цветастые платки, велись долгие споры, чьё золото лучше и кони резвее.

Говорят, что ромалэ отличаются  полной безвкусицей?

Вздор.

Если уж массивные серьги  – то обязательно под цвет глаз, ремень в унисон с колготами, маникюр под стать заколке, резиновые сланцы –непременно в тон шейному платочку, а вот носки…. Неважно, какие носки, главное – они радуют глаз и поднимают настроение. Раскраска же мужского пола гораздо богаче и может варьироваться в зависимости от мест обитания, рода занятий и наличия денег у отца. Кожаные и меховые куртки особенно выгодно смотрятся с узкими джинсами или спортивными штанами с лампасами, ансамбль дополняют узконосые, усыпанные каменьями туфли с кисточками из замши или крокодиловой кожи. При этом ромалэ не пропустят ни одного зеркала, витрины или окошка, чтобы расправить плечи, пригладить волосы, смахнуть с наряда несуществующие волоски  и окинуть себя оценивающим и удовлетворённым взглядом.

Где?! Скажите мне, на каких рынках, в каких магазинах и торговых центрах можно приобрести всё это великолепие? Эту тайну ромалэ уносят с собой в могилу.

Неужто своим жёнам они не позволяют носить иных уборов?

Поговаривают, что тут царит патриархат?

Упаси боже!

Всё самое светлое, тёплое и вкусное ромалэ тащит в дом для своей дае (матери), целует ей руки и колени. Любой смуглявый паренёк от души, для души и с душой расскажет вам легенду о том, как прекрасная девушка велела доказать своему возлюбленному его преданность и преподнести самый ценный подарок – сердце его матери. И как влюблённый ромалэ вошёл в дом к своей матери и вынул сердце из её груди, и побежал к своей любимой и единственной чаялэ (девушке). Но споткнулся. Упал. И уронил материнское сердце… Поднялся, поднял и сердце. А  сердце у него и спрашивает: «Ты не ушибся, сынок?».

Расскажет и прослезится. Даже, может быть, попросит денег на операцию бедной матери, но не факт.

Легко можно увидеть, как ромалэ делятся своими ловэ (деньгами), выворачивают карманы и щедро сыплют монеты заблудившимся в «литературном» райончике бабулькам и их внукам с улиц Советских, Первомайских, Пролетарских и Артиллерийских, чтоб те поскорее покупали своё мороженое и очередь не задерживали. Ждать недосуг — за окном резвые кони храпят, копытом землю роют… Это  если седовласый златозубый дяденька в широкополой шляпе. А если кудрявый мальчонка — то непременно тонированная пятёрка. И уж никак не «бумер».

Бахталэс! (привет) — кричит он друзьям, выходя из единственного на всю округу магазинчика.

Дэвэс лачо! (день добрый) — поднимаются в ответ руки. — Сыр тэрэ дела?

Со? Дела? Ничи. Маленько. Машина нэво, поеду к чаялэ Снежана.

Оу-оу, гожая (красивая)…

— Снежана?

— Машина…

Машины, зубы и шляпы — это прекрасно, это верх состояния и благополучия.

Говорят, работать ромалэ не хотят, а деньги любят?

Почему нет?

Покажите мне хоть одного человека на нашей улочке, в нашем пыльном городке, на просторах нашей синеокой, кто не любит деньги и испытывает непреодолимую страсть к работе?

Каждый крутится, как может, и получает, соответственно, по заслугам.

— Эй, цыганка! Нас с братом вчера менты заметили! Что нас ждёт?

— Я погоду предсказываю.

— Зачем нам твоя погода? Ты скажи, что нам светит?

— Вы не поняли, хорошие. Я вам каждому по году предсказываю…

Говорят, если на заборе цыганского дома в любую погоду висит коврик, можно смело стучать в покосившуюся калитку с вопросом «Есть чё? А почём?»

Кто говорит? Тс-с-с…. сами товарищи милиционеры…

А потом разводят руками: «Всех, мол, не переловишь, не пересажаешь…»

Коврик видела, ради научного эксперимента стучала, спрашивала. Ничего не дали. Кроме ответного вопроса: «Сдаёшь что?»

— Сдаю, — говорю, — макулатуру в школу. И так каждую четверть.

— Всё будет хорошо.

Наис (спасибо).

Явэн састэ (будь здорова).

Говорят, ромалэ беспринципно, как губка, впитывают обычаи и религию той страны, в которой проживают. Говорят, ромалэ носят золотые кресты, но не верят ни в Бога, ни в чёрта.

Преувеличивают.

Основа их жизни и религии — отнюдь не деньги, а семья и родовой строй. Всё остальное – перенятые на время культурные особенности.

Народ с широкой душой с нашего «литературного» района можно встретить и в протестантской церкви, и в православном храме, и в костёле — всюду, где звучит музыка и живые песни, а Бог выступает за брата.

Любой ром или румни поведает вам, что  добрый Бог — Дэвэл, во всём покровительствует ромалэ, а злой рогатый Бэнг  вечно путает карты, дороги и планы; расскажет о загробной жизни и предках, у которых просят помощи, о животворном Солнце и защитнице всех женщин — Луне, а так же о  царе танцев Шиве.

При всём при этом в любом цыганском доме, бедном или богатом, вы найдёте множество старинных и дорогих икон. Ведь Бог особенно любит романо народ за то, что цыган-кузнец, которому велено было выковать для казни Христа гвозди, проглотил самый большой, что предназначался для сердца…

— О чём можно говорить с цыганкой двадцать минут? — встречает меня на пороге дома голодный муж и завистливо посматривает на торчащую из пакета Несвижскую колбасу.

— Не с цыганкой, а с Наиной – двадцатилетней опытной мамой двоих детей, — я одну за одной извлекаю из пакета булочки. — Представляешь, у них дама червей — это не блондинка, а темноволосая женщина среднего возраста и средней комплекции, а если выпадает с шестёркой — то слёзы и неприятности.

— Угу, — муж складывает трёхэтажный бутерброд и тянется за майонезом.

— А семёрка крестовая — вовсе не прибыль, как у нас, а исключительно возвращение долга.

— Чёрт знает, что такое, — не то соглашается, не то возмущается муж и скрывается в глубине комнаты, по направлению к компьютеру, с бутербродом и большой чашкой чаю.

С ромалэ ему разговаривать не о чем: в машинах он разбирается куда  лучше, а технические характеристики лошадей и вовсе не трогают его загрубевшую урбанистическую душу.

К своим каурым, вороным и игреневым кормильцам ромалэ относятся ревностно: чужим людям, особенно гаджо (не цыгане) трогать животных не дозволяется, а то сглазят ещё, чего доброго… Для меня, выросшей в деревне вместе с гнедой Жозефиной (дедуля мой был тот ещё  фантазёр и романтик), делается исключение. И лишь  после сдачи устного экзамена по темам «узда, хомут, подпруги, шлеи и постромки» разрешается дотронуться да святая святых — погладить рыжую с белой отметиной  мордашку.

Лошадь — вещь в хозяйстве незаменимая. Но мы как-то обходимся без неё, по старинке используя общественный транспорт. При всём уважении к цыганской культуре и обычаям, дочь ездит в далёкую-дальнюю школу, где с широкой улыбкой нас встречают педагоги высшей категории в накрахмаленных белоснежных блузах, препровождая на факультативы по живописи и английскому в «просторный актовый зал на двести мест, обновлённый за счёт средств спонсоров и городского бюджета». Ведь дочь мне нужно готовить не к замужеству, когда достаточно посещать уроки по домоводству и математике (ведь деньги сами себя не посчитают), а к «большой самостоятельной жизни» и «светлому будущему».

А будущее, как известно, можно предсказать.

Говорят, ромалэ только этим и занимаются.

Отчасти.

Метод весьма прост, и им может овладеть каждый.

Гуляю с собакой в сквере. Сыро, скучно и холодно. Хрипло кричат скандалистки-вороны. Берёзы сыплют на дорожки золотом, а за шиворот – холодными каплями.

Кружу по дорожкам не я одна: стайка освобождённых от детей, внуков и быта цыганок выходит на работу, в поисках лёгкой наживы.

— Зойка! — кричит седовласая дама с клетчатым баулом, нагоняя молодую чаялэ и отдавая ей последние распоряжения.

Та, которую назвали Зойкой, молодая женщина в остроносых лаковых сапожках, согласно кивает головой: Да, ловэ нужны, как же без них…

Вот она гибкой пантерой крадётся вслед за блондинкой в красном пальтишке. Неприятная блондинка морщит нос, жестикулирует, громко выясняет по телефону отношения, доказывая мужчине, что тот не прав. Как только Красное Пальтишко складывает телефон в сумочку, Зойка начинает свою игру:

— Ай, хорошая, давай погадаю тебе. Денег не возьму. Такая красавица, сердце золотое, да разбитое…

Красное Пальтишко заинтригованно оборачивается и замедляет ход.

— Вижу, есть у тебя король бубновый, только не достоин он тебя, красавица… Деньги ждут тебя большие, да работа хорошая, новая.

— А король? Король-то что? — Красное Пальтишко уже на крючке.

— Не твой это король, уйдёт с дороги. Новый будет, хороший, богатый, с машиной, с квартирой — жди.

Красное Пальтишко обрадованно лезет в карман, чтоб хоть как-то отблагодарить бескорыстную ворожею.

Следом  идёт гуляющая с рюкзаком и сигаретой студентка. Тут уж и прислушиваться не надо — можно смело предсказывать завистливую подругу, вредного препода, дальнюю дорогу и новое знакомство. Не зазорно и денег за прогноз попросить.

— Ай, красавица, дай погадаю, всю правду скажу, — нагоняет меня Зойка.

— А давай я тебе погадаю, — оборачиваюсь я. — Зовут тебя Зоя, живёшь здесь неподалёку, жизнь у тебя трудная, детей много, кормить надо, муж далеко, на заработках…

Шувани! (ведьма) — хватается Зойка за оберег на шее, а затем щурит чёрные, спелыми вишнями, глаза, всматриваясь в моё лицо: — Опасная ты женщина… Давай вместе работать!

Я смеюсь. Такая  работа не по мне. Однако следующим вечером пью в гостях у новой подруги Зойки смородиновый чай.  Чисто, уютно, во дворе алабай. Варенье вкусное, пельмени домашние. Целый дом икон и народу – своих и чужих; кстати сказать, любые чужие для них тоже свои. Избалованные дети кричат, сморщенные крючконосые мами (бабульки) поют. Чего-то мне не хватает. Наверное, медведей, гитар и шампанского.

Говорят, наш «литературный» райончик — это город в городе, со своими законами, порядками и обычаями. Говорят, земля здесь дорогая — как раз в пору для новых торговых площадей, ресторанов и спортивных комплексов. Говорят, цыганам тут не место. Именно поэтому наши бревенчатые с белыми ставенками домишки начинают сносить, потихоньку расселяя ромалэ в высотки и небоскрёбы спальных районов.

Не знаю, за что такая немилость…

Знаю одно: когда мой табор уйдёт в небо, я одену длинную цветастую юбку и последую за ним…

PS:   Те авел бахтало кон кадо динела, мэ лачо.

Санакуно вастэ!

Счастья тому, кто прочтёт это, хорошие мои.

Позолотите ручку!

 

 

 

Таццяна Карытка – Беспрынцыповы

Фото

Беспрынцыповы

-І не сорамна табе?

– У сэнсе, сорамна? Я, мабыць, ідэйны. Ці я не плакаў, калі глядзеў “Плошчу”?

-Так, плакальшчыкаў у гэтай краіне хапае і без тваёй хітрай морды.

-Вось гэтых несправядлівых абвінавачванняў не трэба! Ну, пісаў па-расейску, размаўляў таксама, дык мяне ў школе толькі таму і навучылі! Гэта вы тут у Менску такія, прасвятлёныя. А у нас, у Магілеве, гэта было не ў трэндзе. Атрымаў бы пару разоў па мордзе, і не стала б вялікага пісьменніка, каму б ад таго лепей было?

– Вялікі пісьменнік не прадаецца за трыццаць срэбранікаў.

– -Яшчэ як прадаецца! Нечага тут гарадзіць вакол асобы пісьменніка нейкія хлуслівыя карагоды! Ён перш за ўсё правадыр мастацтва, а мастацтва маральным не бывае, за гэтым, калі ласка, да каментатараў у Інстаграме, там усе высакамаральныя ды вечна абураныя чужой разбэшчанасцю.

-А, чорт з табой! Тады хаця б слоўнік купі.

-У мяне ёсць адзін.

-На дзесяць тысяч слоў?

-Мне больш і не трэба. Вона музыкі на сямі нотах сімфоніі пішуць, хіба я горш?

-Тым не менш, слоўнік на ўсялякі выпадак Косця купіў. Ліха яго ведае, можа спатрэбіцца, дзеля натхнення.

Усе пачалося з Яны (сам Косця да такога жаху не дадумаўся б), калі тая вырашыла выдаваць часопіс для таленавітай, сумленнай моладзі. Само сабою, на беларускай мове (на рускай хай там у сваей Расеі выдаюць).  І стукнула Яне ў галаву, што Косця ў гэтым часопісе павінен весці калонку. Нібыта Сара Джэсіка Паркер, хіба што горад паменш. Калонка, як водзіцца, ні пра што, нейкая балбатня “за жыццё”, з якой Косця справіцца, як ніхто іншы, ці дарма ў дыпломе напісана, што філосаф. Вось хай і філасофствуе.

Зразумела, на беларускай мове.

Косця спачатку адмовіўся.

-Ну які з мяне беларус! Я толькі ў чатырнаццаць год сюды пераехаў, я да гэтага года слова “Часопіс” чытаў з націскам на апошні склад, у мяне нават і беларускага пашпарту няма!

-Гэта ўсё глупства! – адмахвалася Яна. – Дзяўчат беларускіх любіш?

-Вядома, люблю, – разгубіўся Косця.

-Значыць, і па-беларуску загаворыш! Тут, галоўнае, практыка. Ніякай рускай мовы з гэтага часу. Гавары, пішы, чытай, выключна па-беларуску. Праз два тыдні чакаю ад цябе першы артыкул.

Косця і рад быў адмовіцца, але ж у той час знаходзіўся на вяршыні магчымасцей свайго чарговага кахання. З такім запалам можна і ў Космас на веніку паляцець, не тое, што там нешта па-беларуску накалякаць.

-І апошняе, – дадала Яна, развітваючыся.- Часопіс будзе з невялікім ухілам у фемінізм. Не пужайся, ад цябе ніякіх асаблівых тэм не патрабуецца, пішы, што хочаш, але, ну, быццам ад імя жанчыны.

І Яна шматспадзёўна пацалавала яго ў вусны.

Дзённік Косці Арлова (заведзены ў тым самым сшытку, дзе ён спачатку канспектаваў К’еркегора, пасля адпрацоўваў розныя шрыфты на семінары па каліграфіі, пасля пісаў вершы, а ўсе палі якога, тым часам, абпісаны бездухоўнымі “хлеба, макароны, пластыр”)

Паставіў беларускую раскладку (і куды яны дзелі “у нескладовае”, а вось!), абклаўся Караткевічам, як бабуля абразамі. Самому смешна. Які ты пісьменнік, калі ўчора хвілін на дзесяць заліп на слова “разбэшчаны”. І так яго круціў, і гэтак, якое ўдалае слова, ці не напісаць пад яго апавяданне? Сорамна толькі будзе перад нашчадкамі, яны ж панаходзяць потым такія другія ці трэція сэнсы, што вочы на лоб палезуць. А разбэшчаныя, скажуць, было лішняе. Лепш было б сказаць – “юрлівыя”. Ага, калі б аўтар на той момант ведаў такое слова.

Наступны сказ павінен быў пачацца са слова “Забавно”, але, глядзі-ка, няма ў руска-беларускім слоўніку такога слова. Можа, дрэнны слоўнік, ці можа беларусам не бывае “забавно”, а ўсё больш балюча ды прыкра, не ведаю.

Дарэчы, праблема. Як можна сур’ёзна пісаць апавяданне, калі кожнае слова разглядаеш, як цацку? Вось гэта, думаеш, гучнае, цікавае, падобнае на французскі аналаг, а другое – не, нейкая сялянская лексіка, а я ж хацеў гучаць сучасным. І пакуль гэтыя думкі туды-сюды бегаюць, накрылася мядніцай сюжетная лінія. Ну добра. Не за дзень Вільня станавілася. Нездарма ж купіў слоўнік, га?

03.01.2018

– Ну што, напісаў? – спыталася Яна ў дамафон.

– Так, адчыняй хутчэй!

Шчаслівы Косця, пераскокваючы праз прыступкі, узляцеў на трэці, дзе ўрачыста перадаў Яне букет і флэшку. З парога палез цалавацца, нават паспеў запусціць рукі пад блузку, але Яна незадаволена адхілілася.

-Спачатку справа.

-Ну, справа, дык справа, – расчаравана ўздыхнуў Косця і папёрся ўслед за Янай. У наступны раз будзе выбіраць менш апантаных дзяўчын.

Артыкул Першы. Цяжка не зайздросціць экстравертам

Калі і былі ў дзяцінстве нейкія ўрокі, на якіх вучылі, як завязваць лёгкія, добразычлівыя адносіны з іншымі людзьмі, то я іх паспяхова прапусціла. Магчыма, балела. Вялікі жаль, бо без гэтых ведаў уладкавацца ў сучасным свеце цяжка. Тым больш, па натуры я хучтэй экстраверт, і ў нейкім сэнсе нават цягнуся да людзей, але раблю гэта так нязграбна ці няўмела, што сустракаю ў адказ адны напружаныя, насцярожаныя позіркі. Мабыць, нешта ў маёй манеры выдае, што я з іншай пясочніцы, але дзе яна, мая? Дзе водзяцца такія ж адшчыпенцы, што і я? І ці спадабаюцца яны мне навогуле? Ці не пагляджуся я ў іх, як у люстэрка, з думкамі “Ну і дзівакі?”

Давайце ўжо прызнаемся разам: з людзьмі цяжка. Асабліва – з добра выхаванымі. Паспрабуйце па позірку, па секунднай змене ў твары, па непрыкметна наморшчаным носе зразумець, што яны падумалі насамрэч. Нярэдка, да крыўднага нярэдка, вось так ляпнеш што-небудзь і чуеш у адказ няспрытную, ці нават абураную цішыню. І думаеш: ды што не так! Не, вы скажыце, мы абгутарым. Але ніхто не скажа. Усе будуць маўчаць, і толькі потым, недзе там, у сваім куточку, падзеляцца вядомым позіркам ці іранічным шэптам. Хочаце верце, хочаце не, Бог выгнаў людзей з Раю, калі яны пачалі іранізаваць.

Тут Яна спыніла чытанне.

-Так, гэта ўсё, вядома, добра, але нецікава… Засне твой чытач над такім артыкулам.Трэба дабавіць агню, гневу, ну, ці мне цябе вучыць! Напрыклад, напішы што-небудь пра маці.

-І да чаго тут будзе маці?

-О, гэта ўжо няважна! Пра маці ў цябе заўсёды выходзіць добра, шчыра, шчымліва. У кожнага ёсць маці, кожны зразумее. А вось гэтыя дэпрэсіўныя соплі нікога не хвалююць.

-Яны хвалююць мяне.

-Тады пачытай Карнэгі! Схадзі да псіхатэрапеўта. Ды і я ўпэўнена, што яно табе насамрэч не трэба. Прыдумаў сабе вобраз незразуметага паэта, і носіцца з ім, як дурань з торбай.

Косця абыякава паціснуў плячыма. Твой часопіс. Трэба табе маці – калі ласка.

Артыкул Першы. Цяжка не зайздросціць экстравертам.

(Працяг, звязаны з папярэднімі думкамі выключна жаданнем хутчэй перайсці да рамантычный часткі спаткання)

У дарослым жыцці часцяком не хапае ваннай.

Памятаю, калі была маленькай зубрылкай з жыдзенькім хвосцікам валос на патыліцы, ніяк не магла выправіць шасцёрку па біялогіі. Шасцёрка ў маёй маці за адзнаку не лічылася. Шасцёрка была першай прыкметай майго хуткага падзення ў галечу і невядомасць. І вось, пасля чарговага беспаспяховага перапісвання нейкага тэсту, я прыцягнулася дамоў, з панурым разуменнем, што дома нічога добрага мяне не чакае.

-Ну што? – запыталася маці з кухні.

Я ў той час ціхенька стаяла ў калідоры і здымала боты. Маўчала. А што гаварыць? Усё, што вы скажаце, будзе скарыстана супраць вас.

Не дачакаўшыся адказу, маці выглянула з кухні.

-Справіла? – зноў запыталася маці, хаця нявыпраўленная адзнака ўжо завісла над маёй галавой і чырванела адтуль сваёй бязлітаснай кругласцю.

Не памятаю, што дакладна я адказала, але памятаю, што нешта зусім неправільнае. Мабыць, што не люблю біялогію. Мабыць, нават некалькі разоў гэта паўтарыла: не люблю, не люблю! Мабыць, што мне пляваць на гэту адзнаку, хай будзе і шасцёрка, што  мне з таго?

Памятаю, як маці крычала. Крычала нешта традыцыйнае, звычайнае, што я проста лянуюся, што не будзе ў мяне ніякага Менску, бо куды я са сваім шасцёрачным атэстатам, што як кніжкі чытаць – на гэта часу хапае, ну нешта такое, што ведае кожны шкаляр. І вось выплюхнуўшы ўсё гэта, маці сышла на кухню, а я так і засталася стаяць у калідоры без ботаў, але ў зашпіленным на ўсе гузікі паліто. І так мне прыкра і балюча стала: бо я ж так старалася, зубрыла гэтыя віды і падвіды, але тэст быў цяжкі, з тых, дзе па некалькі варыянтаў адказаў верныя (чорт бы пабраў такія тэсты), што я, як была, у паліто, зашла ў прыбіральню, забралася ў бліскуча белую ванную, і заплюшчыла вочы. І на нейкі кароткі момант жыццё спынілася. Мне падалося, што больш нічога не будзе, зусім нічога: я так і буду ляжаць  у гэтай ваннай, дзесьці далёка маці будзе лямантаваць, настаўніца біялогіі – здзеквацца, але мяне, мяне ўжо не будзе, я на векі вечныя захавалася ў гэтай ваннай і больш не падымуся.

Праз некалькі хвілін да мяне зазірнула маці. Падаецца, здзівілася, але не тое, каб сільна.

-Падымайся, – сказала яна і зачыніла дзверы.

Я і паднялася, я заўседы была паслухмяным дзіцем. Дыхаць стала неяк лягчэй.

Але дзе ў дарослым жыцці набыць гэтыя ванныя, каб класціся туды кожны раз, калі захочаш, каб свет хоць на трохі перастаў існаваць?

-Ну во, гэта лепш, – пахваліла Яна.

Косця быў няўпэўнены.

-Ведаеш,не хацелася, каб думалі, што я зусім завіс ў гэтых дзіцячых успамінах. Што я сваё няўдалае жыццё апраўдваю складаным дзяцінствам. Бо, на самай справе, у мяне было добрае дзяцінства. Намного лепш, чым у многіх маіх знаёмых. І маці пра мяне заўсёды клапацілася, можа, больш, чым патрэбна, але клапацілася.

-Ой, ды хто пра цябе будзе думаць, гора ты маё! Галоўнае, што пра ванначку – гэта пікантна, з прыбабахам. Адразу паказвае, які ты нетыповы, цікавы. Звычайных людзей нам не трэба. Пра звычайных ужо зашмат напісалі ў дваццатым стагоддзі. Лепш скажы, ты наступную тэму выбраў?

-А як жа, – адказаў Косця, нацягваючы штаны. – Наступная будзе – каханне.

 Артыкул другі. Цяжка быць Казановай

Ладна, не тое, каб цяжка. Хутчэй – няёмка. Асабліва перад сабой. Асабліва, калі гэта здараецца ў тысячны раз, і ты ўжо ведаеш усе свае рэакцыі і паслядоўнасць пацуццяў, і мозг табе крычыць “Назад, куды лезеш, няўжо не сорамна!”. А сорамна заўсёды потым. Спачатку заўсёды прыемна.

Не, сур’ёзна, хацелася б быць іншай. Такой, хто кажа “назаўсёды”, а пра сябе не падлічвае, наколькі хопіць гэтага “назаўсёды”: на гэты год, ці толькі да наступнай пятніцы?

Такой, ведаеце, Кацюшай, якая зберажэ каханне, пакуль там хтосьці  зямлю радную беражэ.

Кацюша ўнутры мяне нічога не хоча берагчы. Кацюша жадае феерыі пачуццяў і калейдаскопа эмоцый, новых твараў, новых пахаў, новых прызнанняў і новых дасягненняў.

Кацюша хоча гуляцца. Ёй бы падпісваць наперадзе дагавор: “мы з табой несур’ёзна”. Бо сур’ёзна ёй нельга, у яе ёсць галава на плячах, ім ніколі не быць разам:  яна транжыра, ён эканом, у яе ўсе сукенкі развешаны па колеру, у яго ўсе світэра развешаны па крэслах. Не, дакладна нельга. Але ж вось так, на полужартах, чаму не? Пакуль горача пячэ ў сэрцы ад яго позіркаў, ад яго ўсмешак?

Ды толькі дагаворы ляжаць пакінутыя, непадпісаныя, а людзі ўжо гуляюць сур’ёзна. Цяжка такіх сустракаць пасля расставання.

Адны пакрыўджаныя праз мяне на весь свет.

-Я праз цябе страціў давер да ўсіх жанчын! Я цяпер пусты. І мне лёгка.

А я пра сябе думаю: паглядзі на мяне, я ж маленькая. Ці варта на мяне такое вешаць? Ці ёсць тут мая віна?

Другія, наадварот, пазабываліся на ўсе крыўды і сустракаюць са шчанячай радасцю.

-Ведаеш, гэта знак! Як у той дзень, калі мы пазнаёміліся. Толькі тады першы снег пайшоў, а зараз – жнівень…

Ад гэтых яшчэ больш агідна. Дурны-дурны, няма ніякіх знакаў. Можа і ёсць, адзіны, ва ўсім: знак, што свет з цябе здзекваецца.

 Дзённік Косці Арлова (сшытак той самы, але Косця нейкі іншы)

Ну вось, зноў не тое. Зусім не пра тое хацелася распавесці. Дарэчы, у Маэма ёсць знакамітая цытата (Божа, можна хаця б яе не перакладаць, няма ніякіх сіл на гэтую мову!): “We are like people living in a country whose language they know so little that, with all manner of beautiful and profound things to say, they are condemned to the banalities of the conversation manual. Their brain is seething with ideas, and they can only tell you that the umbrella of the gardener’s aunt is in the house.”

Вось я такі чалавек. Столькі ўсяго роіцца, мітусіцца на сэрцы, у галаве, столькі ўсяго хочацца  выліць, як брудную ваду з карыта, на чытача  (няўдалае параўнанне, але як сумеў, так і параўнаў), а на выхадзе, на паперы, у электронным файлу, – адны мёртвыя словы, роўныя, прылізаныя, няздольныя нікога не абразіць, не зачапіць.

Гэй, чытач, ты як там, ці адчуваеш мой боль, маю нежнасць? Ці разумееш? Я ж тут спецыяльна для цябе распрануўся, і голы, з непрыгожай, сіняй скурай, стаю на марозе, затуляючы рукамі пахвіну, і гэта ўсё дзеля таго, каб ты заўважыў, спыніўся, каб сэрца тваё захлынулася нечым, чым захлынаецца маё.

Не адварочвайся ад мяне, не ігнаруй. Так, я кепскі пісьменнік, кепскі жанглёр словамі, але я навучуся, я калісьці здаў біялогію, што мне гэта гульня з паперкамі! Толькі дзе ўжо гэты чытач, бяжыць на апошні тралейбус, адказвае на сто сорак сёмае на сёння паведамленне, гартае навінавую стужку. Ён заняты, яму патрэбна сачыць за ўсім светам, а са мной яму ўжо усё зразумела. Ён ўжо недзе такое чытаў. І, падаецца, там было сказана лепш.

23.01.2018

-Косця, ты куды знік? Дзе артыкул? Дзе ты сам урэшце?

– Яночка, ты прости. Нужно помочь одной знакомой: тоже, представляешь, решила выпускать журнал.  Говорит, на белорусском писать снова немодно, эти белорусы со своим пробуждением самосознания уже и так все заполонили, надо дать дорогу русскоязычным!

– Якая знаёмая? Што ў цябе з ёю?

– Исключительно, исключительно рабочие отношения, Яночка! Журнал у неё, с лёгким уклоном в ЛГБТ. Буду вести колонку от имени гомосексуалиста. Будет интересно. Я тебе как-нибудь принесу номер.

 

 

 

Павел Королёв – Адость

26236798_10150953022904995_1715731898_o

 

Адость

“Достать чернил и плакать!”

Б. Пастернак

Достать ченил и ыдать!!!

Я хотел ассказать вам истоию, интеесную. П’о одного генеала. Я уже пиступил, но папа п’евал меня. Они с бабушкой ‘азбиали стаый мусо’ из… как оно зовется? Антесолей, вот. В коидое светло, но бабушка все авно включила свет, желтый и потивный. Он без толку обызгал стены, счетчик, кучу и без того желтых газет и жуналов, попадал яким волосатым пятном на исцаапанный лакиованный шкаф в гостиной, свет свекал в зекале и наконец смывался по волнам стаых обоев бликами-лодочками в светлую голубую комнату. Бабушка стояла внизу то ли удеживая стемянку из последних сил, напяженная и ослабевшая, чтобы папа не свалился, то ли сама дежалась за нее, стааясь самой не ‘ухнуть. Под стемянкой сидела кошка. Папа стоял свеху. Он все вемя поглядывал на бабушку. Было видно, как он боится, даже пьяный боится, что с ней может случиться что-то не хоошее. Но из стойкого желания появить излишнее лихо-хмельное мужество пеед незимыми зителями (котоые веоятно (точно-точно!) спятались за той зеленой штокой (они пямо там!) за котоой висят коньки, и до стенки сантиметов пять), тусливо не ‘ешается появить сыновьей заботы. Я наблюдал за этим густным театом, а свеху вниз подолжали спускаться вещи.

 – Как думаешь пигодится? – папа спосил бабушку.

Она азогнулась, глянула на уходящий в пульсиующую темноту стаый магнитофон, потом подняла на папу глаза.

 – Кому? – от удивления все мо’щины на лбу взъеошились.

 – Внуку твоему! В теат! Совсем память с годами азбазаила.

 – Что?

 – Память! – он лихо и увеенно писел, от чего стемянка задожала, и он чуть не свалился, но поймал авновесие и с пежней, лишь чуть поостывшей увеенностью кикнул бабушке в самое ухо: – Не только память, но еще и слух!

Бабушка это сазу услышала. Папа заулыбался, он слышал аплодисменты невидимых зителей. Бабушка еще недолгое вемя осознавала услышанное (я педставил, как в голове у нее кутиться музыкальная кассета и сейчас еще пока идет белая пустая пленка и вот-вот начнется коичневая – пойдет музыка). Она закыла глаза. Музыка п’озвучала. Она венулась в это глубокое и бес’посветное состояние, снова опе’лась на стемянку… на папу. Только покачала головой и тихо п’ошептала: “Мой сын…” Я забал стаый потфель и пеенес его в спальню.  Когда я венулся, то катинка ничуть не пееменилась. Только кошка пеесела к зекалу и начала ловить отажающуюся там лампочку. И еще! Чуть погодя я заметил, как пееменился отец. Даже в этом желтом свете было видно, как побаговело его лицо. Ему было сташно стыдно, ну или…

 – Подмогни, дуг, а то бабушка щас совсем свалится.

он посто хотел выпить. Когда я подошел, он бысто (буквально как кошка по мокой кыше) соскользнув вниз со стемянки, похлопал меня по плечу и, адостно-шиоко шагая, ушел надевать кутку. Он посто снова захотел выпить. Бабушка не смотела на меня, подолжила стоять, согнувшись, будто и не заметив подмены. Я забался навех, от’ыл фонаик, зате’явшийся в хламе, азогнал с его помощью назойливую темноту этого чедачка, и начал копаться. “Ищи то… не знаю что!” – помелькнуло в голове. А какого доб’а тут только не было! Целый батальон стаеньких вещичек! Пожилой чайник без носика (навеное, потеял в д’аке), безголовый ветеан-молоток (…так вот с кем чайник воевал), кообка с косматыми от пыли ‘юмками (звенящее войско), сковоодка, больше похожая на сито (да тут была целая пеесте-е-елка!) клавиша от пианино (последний выживший из помпезного военного окест’а).

 – Ты там уснул? – х’ипит бабушка, я все еще не знаю, понимает ли она, кому адесует этот вопос, мне или отцу.

“Не уснул, а зафантазиовался…” – мысленно поговоил я. Под уки попалось стаое адио с ‘асплавившимся динамиком и поченевшей кнопкой включения, вместо надписи на боку железная бабочка с т’емя кылышками. Я п’отянул его бабушке. “Все педметы здесь – калеки…” – подумал я.

 – Нахена ему эта бандуа? – отец вышел из комнаты, он попавлял складки на гомоздкой кожаной кутке, для дузей он всегда п’и пааде. – Хотя, может, если совок показать надо будет в теате… Хотя какой совок в школьном теате? Навыкид! Все навыкид! – этими словами он, уже без спи’ту веселый, п’опал за двеь’ю.

Тогда бабушка вдуг выпямилась, вся ожила и засветилась, будто бы до этого это действительно был какой-то станный спектакль умело азыганный ею.

 – И это мой сын… – только и п’овочала она. – Что не день, то попойка, – бабушка упе’ла уки в пояс. – Как у него совести и ассудка хватает так поступать?

 – Я подозеваю, что это все из детства… – постаался вклиниться я.

 – Бессовестный педатель! Неужели он не видит, как матеи плохо? – она подолжала все свое. – Спосил бы, как я себя чувствую… гад.

Я подолжил тягать вещи. Ввех – вниз – навыкид, ввех – вниз – пигодиться, пигодиться – навыкид – вниз. Пееку’. Я спустился вместе со щипцами в уках, котоые бабушка не успела посмотеть, положил их на тумбу. Мне на колени села кошка. Я гладил ее, а она мило, как подобает кошке, мяукала. Божье создание. “Только ты мое счастье, милая, – сказал я головным голосом кошке, – только ты меня слышишь…”. Кажется, услышала.

Я взял с тумбы жавые щипцы и стал их осмативать. Ыжие, длинные, закученные… До чего же на усы похожи… Точно! Вспомнил п’о то, что хотел вам истоию ассказать. По генеала и… его кошку! “Слушайте…

***

Это почти сказка. Но сказка чуть правдива. Как сон. Обыкновенная выдумка. Про что? А про то, что… жил в каком-то городе генерал. Бравый усатый генерал. Ох какой отличный это был генерал! Так все и говорили. Когда его видели: “Отличный у нас лейтенант живет!” Лейтенант? Именно! Ведь так (и не иначе) представлялся перед согражданами генерал. В этом городке других военных совсем не было, но любому были страшно рады. Военному человеку здесь открыты двери на любые празднества. Все крестины, все свадьбы и похороны – все это требовало обязательного присутствия настоящего героя, действительно-праведной силы мощного угрожающего кулака государства, непрестанно обороняющего празднующих одним своим присутствием. Был только генерал, других генералов не было, а значит, и соперничать ему было не с кем, так и выходило, что он мог спокойно представляться лейтенантом. А почему? Да потому что генерал был совершенно не способен выговорить букву “р”, вот и приходилось ему все время падать по званию вниз. Краснел от этого генерал страшно, но еще больше он стыдился своей смехотворной неполноценности. И это еще что! Слава Богу, что в этой стране он хотя бы лейтенант… (тьфу!) только генерал. Ведь когда он служил в Германии, то был совсем не генералом, а оберштурмфюрером. Еще легко обошелся, согласитесь.

У генерала не было ноги, но была прекрасная должность. Он мог прийти на свадьбу, молча поесть, всего раз глянуть на молодоженов, погрозить своим белым кулаком в пустоту, и пробудив этим бесспорно героическим поведением всех присутствующих, гордо уйти под благодарные аплодисменты. Ходили легенды о его артистизме. Говаривали, что генерал в бою применял не только силу и меткость, но еще и свою великолепную актерскую игру, изображая убитого с таким достоинством, что враги с уважением приклоняли головы, после чего и получали штыком в затылок. И как-то на одной из свадеб генерала попросили прочесть стихотворение. Он всячески отказывался, вплоть до того, что хотел уже сбежать со свадьбы, но веселящие напитки сделали свое дело, они так развеселили генерала, что он запрыгнул своими армейскими сапогами на стол, выпрямился и раскатистым басом проскандировал: “Достать ченил и плакать! Писать о февале навзыд!” Так как смеялись празднующие сейчас, не смеются не на одной комедии ни в одном театре. Не выдумала жизнь сценария, способного так развеселить человечество, ну или хотя бы собравшихся здесь, сильнее, чем такая вот генеральская шутка. Тогда генерал с прежним достоинством покинул свадьбу, пришел домой, закрылся в спальне, и там уже расплакался. К нему пришла его кошка. Генерал звал ее “Даник, сюдой!” – никогда это имя не звучало иначе. А почему же “Даник”? Может, потому что генерал всегда мечтал о коте, а может он просто любил поесть. Кошка успокаивала его по надобности, как могла. Но духом пасть всегда не сложно, а от того всегда грешно! И поэтому генерал быстро собрал себя в руки и стал бороться со своим страхом. Он отправился на задний двор и встретился лицом к лицу, как подобает военному – смело, со своим заклятым врагом. Это был топор…” У него же, коме того, еще и ноги нет! “Топор был его главным врагом, все беды генерала приходились на совесть именно этого предмета каждодневного деревенского быта. “Топор рубит, калечит, отсекает!!!” – думал молча генерал и ужасался перечисленным словам. “Но как его побороть?” – спросил себя генерал. И придумал…“

***         

– Пееку’ окончен!

Снова тягать… Кошка за мной увязалась. Села на ступеньку, где я стою, и обвила собой мои ступни.

Мне вдуг вспомнилось, как бабушка подшучивала надо мной в совсем малые года. Специально на всяких паздниках педлогала самые заковыистые для меня стишки, ну или поступала поще. Звучало так: она – “Назови-ка любимую бабушкину песню…”, я – “О Ленингад, о Ленингад!”. Она смеется, а я попосту не понимаю почему. Ленингад. Ле-нин-гад… Все авно не понимаю.

Ух… И какую гуду хлама можно умудиться за жизнь скопить. И это только в антесолях! А сколько же этого мусоа, стало быть, ассовано да аспятано по всей кватие! Как это звески не павильно – всю жизнь созидать пыль. Стоить фабику (комбинат!) по поизводству пыли. Ты ж одился нагим – вот и уходи таким же! Чистым уходи! “Это жизнь. ‘одился нагим ты лишь для того, чтобы за свой век одеться. ‘одился нагим, чтобы умееть одетым…” – “Хоошо, но зачем же столько лишнего т’япья?” – “Это жизнь. Лишнего в этой жизни не бывает. Бог сотвоил Нас, чтобы мы твоили Их. Все лишнее для тебя – Им нужное…”, – “А на что оно надо?” – “Это жизнь. Жизнь-накопления и жизнь-умножения…” – “Нет. Это жизнь-навыкид…” А кто п’ав?

Я подолжал таскать вещи. Мы с бабушкой даже ‘азговоились за это вемя. Я ‘ассказывал ей п’о театальные занятия в школе. Ей очень навилось слушать, она все вемя довольно и согласно кивала не жалея шеи, посто бабушка в юности мечтала стать актисой. Ей навилось меня слушать, мне кажется, что ей это навилось даже больше чем мне ‘ассказывать и тем более посещать те занятия. Она задумалась, ‘асп’едставлялась, и глаза ее от того стали еще темнее и взгляд погузился в какую-то более непоницаемую муть и глубину. Но ее довольная и чуточку адостная улыбка успокаивала любые мои тевоги и беспокойства на счет ее состояния. И в какой-то момент я замолчал. В уки мне попалась вещь, завидев котоую, осознав, что я дежу сейчас в уках, я чуть не упал со стемянки. Ноги сами затяслись, и к голу подкатил го’ький ком, а к гуди испуг. В уках я дежал топо’. Затупившийся, жавый, казалось бы потеявший всю свою угожающую мощь, но п’и этом такой уодливый, босающий в безудежный холод ужаса… топо’.

 – Давай-ка его сюда, дужочек! – воскликнула бабушка. – Я его так долго искала, топоик этот. Мне он на огооде точно пигодиться.

И зачем ей этот кошманый топо’? Кошманый, жавый, совсем не ост’ый топо’? Я гляжу: она схватила его и обняла как гудного младенца. Гладит и азглядывает со всех стоон. “Мой хооший…” – навеное думает.

 – Пееку’! – я слез со стемянки.

 – Ты еще ничего толком не азоб’ал с п’ошлого пееку’а. Давай-давай…

 – Пееку’! – настоял я.

Я пе’ебался в гостиную и сел там на диван. Меня окужили пыльные мешки с хламом (азведчики). Что-то пигодится, а что-то навыкид. Они облепили своими холщовыми тушами большой аскладной стол из касного деева, столик с тетадями, анее упомянутый шкаф, тянули вниз штоы, на котоые налегли всем своим весом. Самое главное – кто-то (навеное папа) швынул один мешок на повод от телевизоа, и вы’вал его с ко’нем. Бабушка тоже это заметила чуть позже, когда пишла посмотеть новости. Тогда я и педложил ей сыгать в шахматы. Она пинесла доску с касивыми ‘езными фигуками (сам дедушка их вы’езал когда-то, он был мастеом на все уки), у одного коня не было челюстей. Бабушка любила эту иг’у, потому и не отказалась. Мы ‘азыгали ченых и белых. Бабушка спятала две фигуки коней за спину я ткнул пальцем в ее п’авое плечо и получил ченого безмо’дого коня. Так уж пишлось. Мне на колени села кошка. А бабушка ядом с собой посадила топо’, будто он был живой.

 – Хоть на минуту асстанься ты с этим топоом.

 – Не-ет уж… я поставлю его подле себя, дужок. Пусть болеет за меня.

Тогда-то я и педложил ей выкинуть топо, если обыгаю ее. Она не пиняла мой спо’, но под конец патии, когда я стал обыгывать ее, отчего-то согласилась. Тогда-то и пишел папа.

***

“Генерал играл с топором в шахматы, играл не на жизнь, а насмерть. Играл на свою единственную оставшуюся ногу. Даник сидела сзади, виляла хвостом и скатывала вниз по плечу хозяина тихие мяукающие подсказки. Топор скалился металлическими щербинками на своей кривой и ржавой улыбке. Он оглядел доску и в голове у него мгновенно прокрутились все ходы генерала. Топор указал на безголового коня и заговорил: “Причину! Причину  говори! Причину страха своего перед обрубком этим…” Генерал и вправду боялся ходить конем. “Калека ни в одном бою не годен” – так говорили ему на службе, и себя от этих слов в голове он чувствовал все хуже и хуже. Партия была уже почти проиграна генералом. С годами он порастерял всю свою боевую удаль, отвагу и чувство стратегии. Но как будто молния вонзилась ему в темя, и по телу прошелся заряд такой решительности, о которой еще никто и никогда не писал, а следственно и не читал ранее. Он сделал ход конем – безголовым – смерившимся и поборовшем свою безголовость. А потом генерал победил…”

***

 – Пошли отсюда игоки, я спать буду! – отец говоил это так гозно, что я уже подумал объявлять ничью, но бабушка с добой матеинской злостью глянула на сына и п’опищала зади’исто:

 – Нет, мы доигаем.

Тогда отец сказал:

 – Ты что из него шахматиста ‘астишь?

 – Нет. Он будет актеом. А захочет и шахматистом станет. А в шахматы любому полезно иг’ать. Даже тебе, п’опоица.

 – Ах п’опоица…

Он азмашистым, полным пьяного безудежного и безганичного гнева жестом швынул игальную доску в стену. Фигуы азлетелись в стооны.

 – Он не будет шахматистом! – закичал отец. – Это же смешно! Будет сидеть катавый дебил, фигуки по досочке двигать! С такими же катавыми дебилами! И актеом он не бу-удет!

 – Значит, он будет п’опоицей! Таким же, как и ты!

Они подолжили угаться. А я пе’ешел в спальню, закылся там и… чуть не асплакался. Кошка… Как она только сумела за мной угнаться. Милая моя, мяукаешь… Слышишь меня, понимаешь. Точно знаю – понимаешь! А мне с тобой всегда тепло и мягко. Только с тобой мне так. Я ни на кого не злюсь. Это обыкновенная слабость. Их так воспитали… слабыми. Милая моя, слышишь? Они обыкновенно несчастны, оттого и копят хлам, обсаживают себя им со всех боков, думают, что смогут этим что-то заполнить. А этим ли нужно свои пустоты… свои недостатки заполнять? Нужно ли гневаться от этого? Отдаваться целиком и полностью дикому пьяному беспамятству? Или в ином успокоение? А в чем тогда мое? Оно вообще есть? Милая моя, слышишь? Слышишь. И я тебя слышу. У нас с тобою схож язык. Язык сна! Смеюсь. Не спи, послушай… Я многое еще хочу сказать. Но пежде я вам истоию доаскажу, а потом и… эх… и спать лягу. Устал больно. А чем кончилась истоия-то п’о генеала? “А кончилась она тем…

что генерал, одним туманным осенним утром шел тихий и мирный по внезапно поступившему приказу. Пару дней назад ему прислали письмо из штаба, в нем говорилось, что ему нужно срочно уезжать в другой город и искать какое-то определенное здание. Он давно уже не служил, но всегда был рад снова начать (на самом деле он с замиранием сердца ждал этого письма, тихо, но с трудом сдерживаясь терпением, ждал начала любой войны, в которой только мог поучаствовать) и теперь служба снова зовет. Куда-то позвали. А куда?

Осень была промозглая. Генерал шел, прижимая покрепче полы своего пальто к груди и животу, лишь бы сильнее согреться. Все вокруг было рыжим от листьев. Генерал подошел к министерству обороны, он сразу его узнал. По тому, как бездельно (и безучастно ко всему беспокойному миру) оно дремало и как сильно выделялось среди всей этой оранжевости своей темной и влажной чернотой вычищенной чисто-начисто от палой листвы каменной кладкой. Он думал, что наводка приведет его именно сюда, но адрес был другим и вел его не только на пять домов вправо, но еще и за угол. Генерал подошел к посту охраны, чтобы удостовериться к своей ошибке. Но там никого не было. Тогда он прошел вовнутрь. Ноги сами повели его в это сонное царство его мечты, царство погонов и давно забытого оружия, которое такой соблазн разбудить в один из мирных и тихих дней. Он был одет в штатское – никаких опознавательных признаков у него не было. При таком раскладе проникновение в министерство обороны без пропуска сулило генералу большие проблемы. Генерал приблизился к самому входу (не обнаружив при этом ни одного военного – одни вороны). Перед ним высилось огромное здание – обитель всех его тайных мечт, радостных желаний. Но генерал вдруг вспомнил про то, что не должен провалить задание. “В первую очередь не провалить” – как подобает настоящему военному. Он развернулся и пошел обратно. Сейчас он на секунду почувствовал себя тем самым… “настоящим”. И все равно что у него нет погонов и буквы “р” в речи. Сейчас он само достоинство, сама целостность, он творение величайшего коллектива, творение сразу всех воинственных богов древних греков и римлян, одновременно с этим творение великого Бога – Он слаженный по Его образу, Он Его подобие!

Генерал вышел из министерства. Там-то ему и встретился одинокий солдатик. Они секунду переглядывались, а потом солдатик вдруг взмахнул своей рукой, и та героически вознеслась к самой его голове. Он отдал честь генералу в штатском. “Как же так? – подумал генерал. – Я же без погонов… В самом обыкновенном пальто… Может, он перепутал меня с кем-то? А может, он видел, как я выхожу и подумал, что я работаю здесь? А может, все дело в другом? В том, что я… Или нет… моих усах. Точно! Все дело в моих усах!” И генерал отправился выполнять задание. И в глубине души генерал знал, за что его так поприветствовал тот одинокий солдатик. Но он просто отказывался в это верить, ну, или не позволяло то, что никакое похвальсто не дозволено настоящему военному человеку.

И генерал пошел к обозначенному в письме зданию. И это был настоящий военный. Это был генерал вашей мечты. И весь его вид говорил это. Завидев его сейчас никто из вас не решился бы предположить, что он давно не служит, и уж тем более, что он не выговаривает “р”. Такой вот он был генерал. Отличный генерал! И он пришел нужному дому, а на нем была вывеска: “Театр”. И он вошел внутрь.”

***

Мне снился славный сон… но меня азбудил отец. Он на удивление был тезвый, ну или его вопос был слишком се’езен даже для него:

 – Сына… – глаза его были блестящие и очень виноватые. – Ты павда хочешь стать актеом?

 – Нет.

Он адостно выдохнул. Я действительно пообещал себе, что даже хотеть стать актеом не буду, пока не натениуюс в выговаивании этой поклятой буквы. Сейчас я посто певезу еквезита, а там посмотим…

 – Сына…

 – А?

 – А кем ты хочешь стать?

Я се’езно задумался. Сначала я думал над тем, что ответить ему, а потом… что ответить себе. Стояла холодная ночная тишина, а отец писел возле моей ковати. Я почувствовал, что в ногах у меня лежит теплая кошка.

 – Папа, а ты не находил в гостиной топо’?

 – Нет. Не было никакого топоа.

 – Точно?

 – Мне не спалось и я загузил мешки в машину. Тепе’ь гостиная чиста и любой топо’ сазу бы нашелся. Никакого топоа там не было. А что?

 – Уже ничего.

Он пееспосил:

 – Так кем ты хочешь стать?

Я еще немного подумал, а потом ответил ему:

 – Генеалом.

***

Мне снился славный сон, но отец меня азбудил. Тепеь отец ушел, и мне не спиться. Я асскажу вам по него, п’о сон… А снилась мне буква “с”…

…и сцена. А на сцене стоял стол с цветастой скатетью. По всей сцене и сидениям стелилось золотистое свечение. Чей это свет? От чего он исходит? Ни с того ни с сего на сцене появился усатый солдат. Он оделся в постой костюм, но по нему сазу было ясно – он солдат. Солдат огляделся, а после застыл. Солдат следил за мной со сцены секунду, после сазу выпямился, салютуя мне, заулыбался счастливый и адосный, и, не сказав ни слова, уступил сцену. Я выбался из стоя сидений, поднялся и стал выступать. Ну как стал? Застыл словно солдат. Словно тот самый солдат. Он, к слову, стоял у меня за спиной. Я собиался с силами и мыслями, но силы все ассосались, а мысли ускользнули. Тогда солдат обатился ко мне. Встал слева и свет над кеслами усилился. Смотю, а в зале сидит моя семья. Как аньше: папа, мама, бабушка и дедушка. Все вместе. Смеюсь. И у солдат как-т сильнее  повеселел, скоокнул он сначала на левом носочке, а потом на павом, и на цмпочки встал. И кошка пискакала, мы с солдатом на создание это чудесное вместе смотим. И стоит стол с цветастой, а от света еще и золотистой скатетью, стаканы на нем, посуда и сладости. Пекасно! Все посто пекасно! Но сначала, пеед сладостями, пока мы кланяться не станем и не спячемся за кулисы нужно выступить. Я смотю на солдата и пиступаю, и он пиступает. А свеху, над нами висел золотистый катонный месяц. От него все свечение исходило. Смотю на месяц и сознаю, что вот оно мое успокоение! Слава моя и сладость! Мой славный сон. Славный спокойный сон. Нет здесь топоов! Никаких топоов! И я пиступаю, и солдат, и мы вместе: “Достать чеРнил и плакать! Писать о февРале навзР-Р-Рыд!” И славный сон как сказка чуть правдив…

Дзмітрый Рубін – Каханне падчас дыярэі

Дзмітрый Рубін нарадзіўся ў 1989 годзе. І гэта вельмі добра. Бо, дзякуючы той самай падзеі, ён жыве, піша і перыядычна адчувае сябе шчаслівым настолькі, каб жыць і пісаць далей.

27662146_342156182859112_295664562_n

Каханне падчас дыярэі

Дыярэя прыходзіць нечакана. Не бывае такога, што ты сядзіш, час ад часу глядзіш на гадзіннік, чакаеш: і вось званок у дзверы. Яна! Сарамліва ўваходзіць, доўга і няўпэўнена здымае чаравічкі, выпадкова сутыкаецца з табой позіркам, каб адразу схаваць вочы ў зарасніках веек: “Я не перашкаджаю? Можа ў вас часу няма?” Не бывае такога. Дыярэя з’яўляецца раптоўна. Налятае дзікім віхурам і забірае ўсё: час, думкі, гонар. Добра хоць не назаўжды.

Юры Юр’евіч Гуркоў кожную раніцу прачынаўся а сёмай, выключаў будзільнік, садзіўся, расплюшчваў вочы, задаволена глядзеў навокал. Усё, як заўсёды: той самы ложак, бялізна зялёная ў буйны ліст (чаргуюцца дубовыя лісты з прычэпленымі да іх жалудамі і кляновыя, пад якімі знайшоў месца схованкі конік, таксама зялёны).

Юры Юр’евіч Гуркоў спачатку снедаў, а пасля пераходзіў да гігіенічных працэдур. Сняданак складаўся з двух яёк, з неразбітымі, шчодра пасоленымі жаўткамі, смажаных у кампаніі трох кругляшоў варанай каўбасы з мяса птушкі, і тоўстай лусты свежага “хлеба-кірпіча” (учарашняга).

Юры Юр’евіч Гуркоў з механічным самавольным рытмам макаў хлеб у жаўток адной рукой, на відэлец падхопліваў кавалкі ежы з талеркі другой рукой і старанна жаваў ротам. Адначасова вачыма спрабуючы ўзгадаць апошні сон і сачыць за імбрыкам на пліце. Юры Юр’евіч не любіў гучныя гукі, таму практыкаваў выключэнне апошняга за дзве-тры секунды да таго, як той голасна, звонка, смела засвісціць.

Юры Юр’евіч Гуркоў раніцай піў толькі чорную каву, змяшаную з белым малаком. Прапорцыі заўжды вытрымліваліся. За выключэннем пятнічных раніц. У пятніцу стомленыя працоўным тыднем рукі крыху трэсліся і кавы насыпалі больш, чым звычайна, альбо менш. Але пятніца і па іншых прыкметах адрознівалася ад астатніх дзён тыдня. Нават каўбаса была без яёк, бо яйкі ў пятніцу атрымліваліся толькі з разбітым жаўтком і вострымі цвёрдымі кавалачкамі лупіння ў ім.

Юры Юр’евіч Гуркоў не з’яўляўся актыўным прапагандыстам здаровага ладу жыцця, але прытрымліваўся пэўных правілаў гігіены. Юры Юр’евіч увогуле любіў правілы, спісы, сістэмы. У спіс гігіенічных працэдур уваходзілі: вывучэнне сябе ў люстэрку, праца над знешнім выглядам і ўнутраным станам зубоў, другое вывучэнне сябе ў люстэрку, спроба з дапамогай халоднай вады з-пад крану змыць са свайго твару ўсё, што нарасло, наліпла, прысохла за ноч.

Быў чацвер. Раніца.

Юры Юр’евіч Гуркоў сутыкнуўся з парушэннем звыклай схемы, прынятага і непарушнага рэжыму. Каўбаса не хацела лезці ў рот. Відэлец раз за разам скарачаў адлегласць паміж гэтым прадуктам харчавання і вышэй названым органам харчавальнай сістэмы, каб супыніцца, застыць у паветры, як кропля на ледзяшы пры саракаградуснай тэмпературы, і вярнуцца назад, як Адысей у “Адысеі”. Пры гэтым апошняе параўнанне дапаўнялі спевы сірэн з самых глыбінь вантробных лабірынтаў.

Юры Юр’евіч Гуркоў не баяўся перашкод. Яшчэ ў маленстве ён засвоіў, што для рашэння любой праблемы падыходзіць адзін з трох усім вядомых спосабаў. Першы: 101. Другі: 102. Трэці: 103. Юры Юр’евіч скарыстаўся трэцім. Скарыстаўся хутка. Словы яго былі дакладнымі, бяззвязнымі, эмацыйнымі, неразборлівымі, акрамя адраса і імя, якія ён механічна назваў механічным голасам.

Юры Юр’евіч Гуркоў вярнуў слухаўку на яе роднае месца (ніякіх тут эміграцый, калі табой пажадаюць скарыстацца, то ты павінен быць там, дзе функцыянуеш) і скруціўся ў позу наведвальніка вушной ракавіны, ёга-эмбрыёна, дажджавога чарвя, які дэманструе сваё танцавальнае майстэрства ў кіпучым алеі.

Юры Юр’евіч Гуркоў ніколі не быў на моры, але гэтым ранкам ён адчуў мора ў сабе: буйныя хвалі, рэзкія вятры, агрэсія і бязлітаснасць раздзіралі страўнік, стрававод, праводзілі харакіры наадварод і імкліва дабіраліся да адзінага выхаду, да прабоіны ў натуральна створанай плаціне, намякаючы, што і яму трэба імкліва несціся ў маленькі пакойчык, дзе можна прысесці на белы карабель і выпусціць гэта ўсё з сябе.

Юры Юр’евіч Гуркоў прасядзеў на ўнітазе ад пяці да пяцідзесяці пяці хвілін і трэці раз ужо збіраўся падняцца і змяніць месца знаходжання, калі па кватэры пранёсся гук “хтосьці прыйшоў і націснуў на чырвоную кнопачку ля дзвярэй”. Юры Юр’евіч сабраўся з сіламі і пайшоў адчыняць, сціснуўшы зубы, губы і яшчэ штосьці, што нельга называць у прысутнасці прыстойных людзей, а каб не памыліцца, лепш не называць увогуле.

Юры Юр’евіч Гуркоў запусціў у кватэру наведвальніка і адчуў, што не можа сказаць ні слова. Той быў неверагодным. Увесь такі. Што. Быццам сышоў са старонак самых напоўненых апісаннямі твораў Лаўкрафта. Зеленаватая скура на два памеры большая за чэрап. Рыбіныя жоўтыя круглыя вочкі з ледзь заўважнымі тухлымі зрэнкамі. Фрызура ў стылі вялікага Эдгара Алана По. Непрыстойна шырокі лоб, непрыстойна вялікія вушы, непрыстойна сталінскія вусы. Юры Юр’евіч адчуў, як яго разрывае ад перапоўненасці нейкім новым паветрам – свежым і невыносным, як віно з самага запыленага склепа.

отто

 

Юры Юр’евіч Гуркоў кіўнуў, развярнуўся і знік за дзвярыма, на якіх былыя жыхары кватэры пакінулі выяву хлопчыка ля гаршка. Хлопчык на выяве рабіў зусім не тое, што Юры Юр’евіч, і адчуваў не тое, бо такія пачуцці немагчыма адчуць у такім узросце.

Юры Юр’евіч Гуркоў упершыню закахаўся. Віхуры сонечных прамянёў і месяцовага пылу забілі яго нутро, казыталі яго ў жываце, пад жыватом і яшчэ ніжэй. Сэрца скакала, быццам хацела выскачыць разам з гэтымі жоўтымі струменямі адкідаў. Яно крычала: “І я буду адкідамі, калі не магу быць з ім”. Яно крычала: “Я таксама бруд, мне таксама месца ў каналізацыі, я не маю больш сэнсу, акрамя яго жоўтых, як гэтыя струмені, вачэй”.

Юры Юр’евіч Гуркоў выйшаў з прыбіральні бліжэй да абеду. Мужчына (урач?) не дачакаўся, сышоў. Праз колькі часу прыйшлі спакой, упэўненасць, стрававальная цішыня. Вечарам Юры Юр’евіч зноў трапіў у рэжым, каб затым не выбівацца з яго. Акрамя выпадкаў, калі з’ясі штосьці не тое, унутры мора і хочацца спяваць пра таго, хто так нечакана пасяліўся ў сэрцы салодкім рэхам гідкай дыярэі.

 

 

Helga Gronska – З гісторыі адной сям’і

I

Па прыбраным двары хутка ішла сталая жанчына з тазікам у руках. Па яе зморшчаным твары было відаць, што ёй цяжка. Жалезная пасудзіна балюча ўпівалася ў бок. Босыя ногі асцярожна ступалі па мяккай, бліскучай ад яркага майскага сонейка, траве. Вясковую цішыню парушыў рэзкі стук металу. Гэта абяссіленая жанчына кінула на парог сваю ношу і з палёгкай уздыхнула, выціраючы пот старым запэцканым фартухам у шэрую клетку. Пасля жанчына прысела на парог, каб перавесці дух. З пустой хаты данёсся моцны настойлівы гук – тэлефон. Знясіленыя ад цяжкай ношы рукі абаперліся на парог, дапамагаючы ўстаць сваёй уладарцы. Жанчына пакрочыла ў хату, ідучы на пранізлівы крык апарата. Кабета прысела на крэсла каля стала, на якім стаяў яе старэнькі тэлефон. Марудна рука пацягнулася да тэлефона.

– Слухаю, – уздыхаючы прагаварыла кабета.

– Мамачка, гэта я, Ніна, – адазваўся голас на тым канцы провада.

– Ой, дачушачка, а я цябе і не пазнала. Ну, як там у вас справы? Андрэй цябе не крыўдзіць? Калі ж ты да мяне Зоську прывязеш? Мне тут адной сумна, – жанчына яшчэ хацела нешта дадаць, але занепакоены голас Ніны яе перарваў.

– Мамачка, разумееш… Мішу…

– Што здарылася? Што з Мішай? – сэрца маці моцна закалацілася, прадчуваючы нейкую бяду.

– Мама, ты толькі не хвалюйся. Мішу забралі ў Чарнобыль. Ён прыйшоў да мяне. Я яму курыцу паклала, якую для гасцей пякла…

Ганна больш нічога не чула. Рукі наліліся свінцом і балюча ўпалі. З вачэй градам ліліся слёзы. Сэрца моцна білася, ажно  вырывалася з грудзей. Жанчына абмякла. Моцнае, да гэтуль, цела без сіл упала на канапу. У галаве была толькі адна думка: “Вось і ўсё… Быў сын, а цяпер няма…”

ІІ

На канапе, каля адчыненага акна, ляжаў малады хлопец з шэрымі вачыма, у якіх былі толькі боль і шкадаванне. Твар у хлопца бледны, у  чырвоных ранках, а цела худое, высахлае. Пра яго некалі добры фізічны стан нагадвалі рэшткі мускул на руках і нагах. Рухі ў хлопца марудныя. Было відаць, што яму з цяжкасцю даецца кожнае фізічнае напружанне. Палова твару купалася ў промнях заходзячага сонца. Раней ён любіў сядзець на беразе ракі і глядзець на заход сонейка. Але гэта было раней… Да катастрофы…

У пакой заглянуў расчырванелы Ганчын твар. Разам з ім уварваўся прыемны пах варанай бульбы і свежавыдаянага малака. У жываце ў хлопца сярдзіта забурчаў голад.

– Сыночак, можа табе нешта прынесці? – ціхенька праспявала жанчына.

– Не, мамачка. Мне нічога не трэба. Дзякуй, – пяшчотна прамовіў хлопец.

– Праз колькі хвілінак будзе гатова вячэра. Табе сюды прынесці ці, як заўсёды, на ганку будзеш есці?

– На ганку, мамачка, на ганку, – з усмешкай прамовіў хлопец.

– Ну і добра, – з гэтымі словамі твар знік. У пакоі зноў стала ціха.

Толькі было чуваць як мухі поўзаюць па адчыненых акенцах.

Ганна імкнулася заўсёды быць вясёлай у прысутнасці сына. Пасля таго, як Міша вярнуўся, яе жыццё падзялілася на дзве паловы: да і пасля катастрофы. Яна раздзялілася на дзве асобы. Першая Ганна заўсёды хадзіла вясёлая, жартавала, смяялася, жвава рухалася. А другая – плакала па начах, бо на яе долю звалілася жорсткае выпрабаванне. Нельга вынесці страты свайго любімага сыночка Мішанькі, які больш за ўсіх быў на яе падобны. Ён, з чатырох яе дзяцей, самы малодшы. Ганна часта ўспамініла, як гэты гарэза бегаў па двары, абматаўшыся ў нейкую анучу, уяўляючы сябе імператарам. Аднаго разу, ён нават курыцу амаль раздавіў. Такі шалёны хлопчык быў. З яго твару ніколі не сыходзіла ўсмешка. У любой сітуацыі  шукаў плюсы. Ён часта паўтараў, калі Ганна была нечым засмучана: “Мамачка, навошта ты сумная? Жыццё вельмі кароткае, каб марнаваць час на такія дробязі. Трэба ўсміхацца. Трэба дарыць радасць сабе і людзям”. Мішанька, якая ж у цябе прыгожая ўсмешка! Ты – факел майго жыцця. Але ж зараз ты марудна, але затухаеш. Што ж я без цябе рабіць буду? Я ж загіну ў гэтай цемры…

Калі-нікалі Міша знаходзіў сілы, каб прагуляцца да свайго любімага месца. Яго скалечаны твар ласкаў аксамітавы вецер. Хлопец зажмурыў вочы і, што ёсць моцы, уцягнуў свежае паветра ў змучаныя ад кашля лёгкія. Мяккая вільготная трава абдымала худыя ногі юнака. У такія моманты Міша забываў, што хворы, забываў свой боль, пакуты. Цела станавілася лёгкім. На некалькі хвілін ён адчувай сябе здаровым, поўным моцы. Але ідылію парушаў цяжкі кашаль, які з глыбіні лёгкіх падымаўся магутнай хваляй і, як тыгр, вырываўся на волю. Вочы страцілі бляск, шчокі асунуліся, ногі сталі цяжкімі, непад’ёмнымі. Міша марудна пайшоў дадому.

Ганна часта сядзела каля сына і проста глядзела на яго, запамінаючы кожны сантыметр  твару, бо, недзе глыбока ў сэрцы, жанчына адчувала, што хутка страціць свайго дарагога сыночка. Жанчына па некалькі гадзін сядзела каля хлопца і маўчала. Міша не праганяў кабету, бо ведаў, што зробіць ёй балюча. Па праўдзе кажучы, яму падабалася, што акрамя яго ў пакоі нехта ёсць. Так ён не адчуваў сябе адзінокім. Пяшчотны, поўны бясконцай        любові і адданасці, погляд маці ўзбуджаў у ім пахаванага ў нетрах душы аптыміста. Але сёння Ганна не хацела маўчаць. Міша ўбачыў па твары маці, што яна нешта хоча сказаць, але саромееца, не ведае як пачаць. Хлопец вырашыў дапамагчы ёй.

– Што ў вёсцы чуваць, мамачка?

– Ды ўчора прыходзіў Пятрусь з дачкой. Ой, Мішанька! Якая ж яна прыгожая стала! Я помню яе яшчэ з о такога узросту… Канапатая, худая, рыжая. А зараз. Ммм. Кроў з малаком. Ды і ўзрост у яе шлюбны… Ты, здаецца, казаў, што яна падабаецца табе… – апошнія словы Ганна прамовіла сарамліва, не гледзячы сыну ў вочы. Але яна адчувала яго строгі позірк на сваім твары.

– Мама, мы ж з табой ужо гаварылі пра гэта. Я не буду жаніцца. Не хачу маладую жонку аставіць удавой…

– Да што ж ты такое кажаш, сынок. Табе яшчэ жыць да жыць. У нас у хаце тры пакоі. Я магу пасяліцца ў адным і выразаць дзверы ў сенцы, каб не перашкаджаць вам. Ды і не дрэнна было б памочніцу…

Погляд сына памякчэў. Ён любоўна пагладзіў маці па твары. Але нічога не адказаў. Ідэя маці захапіла яго маладое гарачае сэрца. Ён пачаў марыць. Хлопец уявіў, як па мяккай траве бегаюць рыжыя дзеці з блакітнымі вачыма. Жонка гатуе сняданак у сенцах. Па дварэ блукае смачны пах…

Лёгкія ўзарваліся кашлем.

 

ІІІ

Па шырокай заасфальтаванай дарозе ішла жанчына, убраная ў прыгожую летнюю сукенку, якая так пасавала да яе твару. Выгляд у жанчыны заклапочаны. Было відаць, што яна ідзе ў канкрэтнае месца, але дзе яно знаходзіцца, не ведае. Здаецца, каля царквы. Вось і яно. Ваенкамат. Жанчына доўга шукала ўваход. Яе рашучасці пазайздросціў бы самы смелы генерал. Адчыніўшы дзверы, Ганна ўвайшла ў халоднае, цёмнае памяшканне, дзе пахла сырасцю і паперамі. На калідоры нікога не было. Ёй здалося, што яна нешта пераблытала. Рашучась раптоўна знікла. Але ў канцы калідора з’явіўся чалавек. Ганна амаль падбегла да яго. Уважліва выслухаўшы, малады хлопец жэстам паказаў расхваляванай жанчыне ў патрэбным напрамку. Праз імгненне яна стаяла каля кабінета. Сэрца моцна калацілася, рукі дрыжалі. Яна ціхенька пастукала. Раздаўся прыглушаны грубы мужчынскі голас. Ганна штурхнула цяжкія дзверы (ёй здалося, што яны былі цяжкімі, быццам зробленыя з жалеза). За сталом сядзеў мужчына яе ўзросту ў ваеннай форме. Ён нешта пісаў. Ганна прайшла крыху ўперад, ціхенька зачыніўшы дзверы. Мужчына, не падняўшы вочы, павітаўся. Ганна адказала. Ён прапанаваў прысесьці. Жанчына падпарадкавалася. Хвіліна маўчання здалася ёй вечнасцю. Было няёмка. Сцены нібыта сціскаліся. У ноздры біў пах прытхлай паперы. Цішыню парушыў хлопец, які рэзка адчыніў дзверы. Гэта быў той самы, што накіраваў Ганну сюды. Нарэшце ваенны адарваўся ад сваіх папер.

– Што вас прывяло да мяне? – хутка спытаў ён.

– Справа ў тым, што вы хочаце забраць майго старэйшага сына ў Чарнобыль. У яго толькі дзіця нарадзілася. Учора прывезлі з раддома. А малодшы мой, Міша, ужо быў там. Не забірайце Толіка. Вельмі Вас прашу, – дрыжачым голасам прамовіла жанчына.

– Як прозвішча малодшага?

– Курылюк.

Ваенны загадаў хлопцу, які ўвесь гэты час сядзеў ззаду, знайсці справу. Хлопец хутка выканаў даручэнне. Праз хвіліну патрэбныя паперы ляжалі на стале.

– Колькі ў вас дзяцей?

– Дык чацвёра: два хлопчыкі і дзве дзяўчыны.

– Добра. Старэйшага браць не будзем. Думалі браць, але не будзем. А гэты ўжо ўзяў сваё.

– Што ўзяў?

Мужчына не адказаў. Ён павярнуўся да маладога хлопца і паспешліва прамовіў:

– Скажы шафёру, каб завёз жанчыну на вакзал. У дванаццаць будзе цягнік. Яна на ім даедзе.

ІV

Ганна стаяла каля пліты і гатавала любімую страву сына – блінчыкі з тварагом, які зрабіла сама. Міша за некалькі тыдняў зусім стаў слабы. Нічога не есць, амаль што не рухаецца. Позірк хлопца ўвесь час напраўлены на сцяну, дзе вісіць  “Ліквідатар Чарнобыля”. Хлопец глядзеў на паперу, але не бачыў яе. Шкляныя вочы глядзелі праз сцяну, праз жыццё. Час ад часу яго позірк ажываў, нібыта ён успамінаў нешта, але не надоўга. Ён упадаў у забыццё. Свет гэты яго больш не цікавіў. Ён быў гатовы…

Нехта пастукаў. Недачакаўшыся адказу, ён адчыніў дзверы. Гэта быў Іван, муж вясковага ўрача.

– Добры дзень у хату, – весела прамовіў малы круглы мужчына сталага ўзросту.

– Добры, як маешся?

Іван не паспеў яшчэ нічога адказаць, як з суседняга пакоя данёсся стук, быццам нехта цяжкае звалілася. Ганна кінула нож, які трымала ў руках, і пабегла ў пакой.

– А Божачка ты мой! – ускрыкнула жанчына.

На падлозе ляжаў Міша. Адна рука адкінутая ўлева, а другая – ляжала на канапе. Ногі былі падагнутыя пад сябе. Вочы заплюшчаны. Твар бледны. На імгненне Ганне здалося, што хлопец памёр. Сэрца спынілася. Позірк жанчыны застыў на грудзях хлопца. Яны падняліся. Марудна, але падняліся. Жанчына выдыхнула. Іван кінуўся да тэлефона, каб выклікаць хуткую дапамогу, а Ганна – да Мішы. Праз некаторы час прыехала машына. Увесь гэты час Ганна сядзела каля свайго сына, узяўшы яго параненую маладую галаву. Яна гладзіла шаўковыя валасы хлопца і ціхенка мармытала песню, якую спявала ў дзяцінстве. Твар хлопца разгладзіўся. На ім і сляда не засталося ад таго болю, таго несцерпнага, пякучага болю, што мучыў яго цела. Хлопцу было спакойна.

Ганне не дазволілі ехаць разам з сына. Іван патэлефанаваў да Ніны. Яна сустрэне хуткую дапамогу каля бальніцы. З кожнай хвілінай гукі машыны станавіліся ўсё цішэй і цішэй, а потым увогуле зніклі. Ганна яшчэ доўга стаяла каля варот, з надзеяй і болем гледзячы ў той бок, куды павезлі яе сыночка, яе сонейка.

Гэта была самая цяжкая і доўгая ноч. Ганна доўга не магла заснуць. Буйныя слёзы сцякалі па яе маршчыністых шчоках і падалі на подушку. Стаміўшыся, жанчына заснула. Ёй сніўся сон.

Па дарозе бяжыць малады чорны конь, запрэжаны пустым возам. Грыва развівалася ў паветры. Вочы блішчаць. Па жылах цячэ гарачая кроў. А ён бяжыць. Але куды? Раптам перад канём узнікла чорнае, як вугаль, возера. Жывёла не спыняецца. Людзі, ратуйце! Ён зараз утопіцца! Раптоўна конь спыніўся, азірнуўся. Яго вочы смяяліся і мелі, не характэрны для жывёлы, шэры колер. Праз імгненне конь скочыў у возера. Далёка-далёка віднелася гара. Ён плыве. Куды? Да гары? Да гары. Даплыўшы, жывёла пачала ўзбірацца на вяршыню. Больш не азіралася.

Ганна прачнулася раптоўна. Яна адчула рэзкі ныючы боль у сэрцы, быццам адтуль нешта вырвалі, нешта важнае, каштоўнае.

Зазваніў тэлефон. Ганна падышла да яго і, пачакаўшы хвіліну, зняла трубку. Яна ўжо ведала, што ёй скажуць.

Гадзіннік паказваў адзінаццаць.

Вольга Ропат – Нацюрморты майго жыцця

2 — копия (3)

Нацюрморты майго жыцця

Белы кубачак з бутаньеркай (восеньскі эцюд)

У кожнага ёсць “свае” рэчы.  З кожным дотыкам яны  пачынаюць дыхаць. Жыць.

І ў мяне таксама ёсць “свае” рэчы. “Ранішнія”, “вячэрнія”… “восенькія”, “летнія”…

Шторанак – у кожнага з нас новы настрой. Ад чаго ён залежыць – невядома. Ад надвор’я,  ад сну… Не ведаю. Часцей за ўсё мы, як ледзь ажыўленыя скульптуры з адчуваннем адзіноты, смутку наліваем у свой кубачак гарачае пітво. Мой белы кубачак апёкся. Ён дыхае ўсё часцей, часцей… Шэранькі дымок пачынае танчыць. Фу-уууу…Фу-уууу. Гэтай восенню я чамусьці палюбіла какао. Цёплае, па-свойму мяккае…

Самае цікавае, па кубачку  можна здагадацца, каму ён належыць.   Падкажа не толькі памер і малюнак, але і след вуснаў…  Пасля дзяўчынак застаецца непрыкметная сарамлівая ружовая плямка, пасля жанчын – бардовыя ці колеру морквы ўпэўненыя адценні. Кубак – прадмет гасцінны. Ён рады ўсім, хто напоўніць яго цяплом і “растопіць” халодны абадок.

 

Пустэча адзіноты яго запаўняе,

  Квадратная лямпа лашчыць святлом.

Кубачак  белы ранак чакае,

Чакае… Хто будзе з ім за сталом?

 

Белы кубачак з бутаньеркай (летні эцюд)

Ранішнія праменьчыкі  лашчаць акенца. Праз паўпразрыстыя кветкі на цюлі яны прасочваюцца ў кватэру, быццам хочуць з’яднацца з маім сонным сілуэтам.  Прыемныя ранішнія імгненні, калі жанчына з цёплай, ледзь бачнай, патаемнай усмешкай адчувае абдымкі юных праменняў.

Белы кубачак з бутаньеркай чакае мяне, чакае маіх абдымкаў. Ранішнія праменьчыкі ўжо аблізнулі  светлы абадок. Яшчэ ўвечары паставіла кубачак насупраць акенца, каб  вэлюм  святла пакінуў след пачуццёвых пацалункаў – блік.

 Раніцу першага дня лета вырашыла зрабіць мятнай, духмянай, жаўтавата-зялёнай. Кубачак здзіўлены  – танчыць цень, стаіўся рэфлекс, самаўпэўнена паглядае блік.  Ён адвык ад прыемнага, зеленавата напаўнення. Гэта мой падарунак. Насыпала  лісця мяты.  Лісточкі, як тэатральныя  актрысы, напудраныя, са сціплым водарам парфумы.

Праз акно падзьмуў легкі, ледзь чутны халадок – цюль засаромеўся (адышоў  убок). Ажывіўся шэры з адценнем блакіту рэфлекс на белым кубку, і я адчула ў гэтае імгненне, што адбылася патаемная размова.

Кубачак ажывіўся. Наліла кіпень – ускочылі, быццам папрыгунчыкі, лісточкі.  Здаецца, зялёныя багіні спрабуюць датыкнуцца да абадка.  Лыжкай-чарапашкай “утапіла” іх жаданні. Зеленаваты цыліндр аддае спакойны водар – непаслухмяны, звілісты дымок павольна развіваецца ў паветры кватэры. Ад мятнай вадкасці кубачак з ружовымі кветкамі расслабіўся. Томнае, знясіленае лісце мяты, ляжыць на дне, аддаўшы свой колер і водар кавалеру з ружовай бутаньеркай.

Ранішнія прытарныя праменьчыкі, быццам  набрыняўшы лімонным сокам, настойліва прасочваюцца скрозь дзіркі на цюлі – святло і цень адхапілі сабе месца на шурпатай сцяне. Прыпякае. Белы кубачак з ружовымі кветкамі таемна слухае жоўта-зялёны водар…

 

Белы кубачак з бутаньеркай (веснавы эцюд)

Сяджу за сталом каля акна – трэба напісаць матэрыял. Дваццаць трэцяя раніца вясны выдалася вохрыста-блакітнай: жоўта-гарэхавы пясок мяжуецца з травой бутэлечнага колеру (здалёк здаецца, што гэта балоцістыя мясціны),  голыя таліі дрэў. Яны старанна цягнуцца не да схаванага ў пярыне аблокаў сонца, а да металічнай шэрай нагі-ліхтара, каб перарасці “ненатуральнае” святло. Рабрыстыя аблокі навісаюць над дахамі, чым далей ад мяне, тым яны ўсё святлей. Паглядаю на неба і здаецца, што яно шурпатае, як акварэльная папера. На ўзроўні маіх вачэй працягнулася далікатна-блакітнае крыло анёла. Вось, дзе пачынаецца ўсё светлае і прыемнае.

Але я не пішу. Сяджу і паглядаю на неба, як малое дзіця. Жоўтае люстэрка ў выглядзе сонца адвярнулася ад мяне – паглядае ў акно, быццам зазывае мінскае бляклае сонца. А мой белы кубачак з ружовымі кветкамі не зводзіць з мяне свайго пагляду і напаўняе пакой пахам зялёнай мяты. Адвярнулася ад аблокаў і зірнула на кубачак: гэта не гарбата з зёлкамі, гэта бледна-фісташкавы паўпразрысты цыліндр спакою. У ім уверх і ўніз – скача распраўленае лісце. Узяла лыжку-чарапашку, зрабіла тры кругавыя рухі – і лісце зноў танчыць (а можа карагодзіць, хто ведае?) вакол белых сцен, потым мякка апускаецца да насычанага донца. Люблю свой кубачак за тое, што ў ім ажываюць пахучыя зёлкі. Яму ўтульна тут, каля мяне. Калі стаўлю яго ў шафу з іншымі кубкамі і зачыняю навясную драўляную скрынку, ён пачынае сарамліва глытаць цёмнае паветра. Сцены ціснуць на яго, ён адчувае пустэчу і адзіноту…

Мой белы кубачак ненавідзіць празрысты кубак  за тое, што ён не мае колеру. Ледзі Ніхто. А што калі гэтая празрыстасць толькі пачынае жыць?   Можа яна чакае, каб яе напоўнілі? Мой герой абыходзіць кубак з надпісам Cappuccino. Надпіс ёсць, а “напаўнення” няма.  Мой белы кубачак раўнуе мяне да астатніх…

 

Жоўтае адлюстраванне

У кожнага з нас ёсць свае рэчы-сябры, з якімі мы заўсёды. Мы так прывыклі да іх, што іншы раз  ўжо не звяртаем увагі на тое, што менавіта яны ніколі не перасяляюцца ў іншыя куткі нашай кватэры. Новы прадмет як кватарант – трапіў у новы асяродак… не ўтульна яму. Вось і пераходзіць з месца на месца. А нашыя родныя рэчы заўсёды побач, мы іх нідзе не забываем…

Вось і са мной заўсёды пераязджае жоўтае люстэрка на тонкай бялявай ножцы. Мне яго падарылі яшчэ ў родным Мазыры на дзень народзінаў, а цяпер яно паглядае ў вакно на мінскую светлую вуліцу. Кожную раніцу яго жоўценькі ў выглядзе кветкі абадок аблізвае, лашчыць востры сонечны прамень. А люстэрка з вечара рыхтуецца да сустрэчы: выпростваецца і падстаўляе круглы тварык. Мабыць, рэпеціруе. Люстэрка ўжо немаладое, згінаецца час ад часу, ад чаго яго твар часта апускаецца ўніз. А мне шкада.  Мы столькі разоў пераязджалі… і я ніколі не забывала яго, не шукала замену.

А зараз 7:22. Люстэрка атаграваецца пасля халоднай ночы, лавае праз цюль з кветкамі і жоўта-малочную штору сонечны свет. Ранішняе святло цёплае… Яно яшчэ чыстае, не кранутае. Гэта як першае каханне. Раніцай люстэрка заўсёды вельмі прыгожае, здаецца, быццам бы  кожны дзень нанова гатовае закахацца ў юнае сонечнае святло… А ўдзень ужо бавіць час са мною. Калі ў яго няма настрою (звычайна гэта восенню і зімою) ці яно не хоча  мяне бачыць (пакрыўдзілася) – твар вісіць. Люстэрка ў мяне капрызлівае, з характарам. Да яго патрэбен асаблівы падыход.  Я некалькі хвілін яго супакойваю і стараюся  падняць настрой.

 

                                      Жоўты свет – белы блік

                                      На круглым люстэрку.

                                      Ён прыціх. Светлы твар

                                      Паглядае праз цюль.

                                      Раніца. Першы абдымак…

                                      Жнівень.

                                      Святло.

 

 

Малочная прыгажуня

Гэтая ваза малочная… Як быццам майстар, калі рабіў яе, у апошні момант вырашыў  дадаць лыжачку мёду, але не такога яркага, аранжава-карычневага, зацукраванага, а прыемнага – жаўтавата-малочнага, мёду, які  яшчэ не выкупаўся ў промнях пяшчотнага ранішняга сонца, яшчэ не паспеў насыціцца – пажаўцець.

Але за той час, пакуль я яе разглядала,  яна  зрабілася для мяне роднай. Яна ціха стаіць на сваім месцы, пасярэдзіне століка, як гаспадыня, бо назірае за іншымі рэчамі ў кватэры. Ваза адразу мне спадабалася. Іншы раз лаўлю сябе на тым, што засталася тут, у гэтай кватэры таму, што закахалася ў яе. У гэтыя жаночыя, плаўныя, абцякальныя формы, невялічкі памер і колер, які час ад часу нагадвае мне родны дом, мой цёплы Мазыр і пышныя, духмяныя булкі з карыцаю з крамы “Каравай”.

Ваза мне здаецца заўсёды вясёлай і стрыманай. У сонечны дзень ваза зліваецца з святлом, плоскімі круглымі “зайчыкамі” ад люстэрка, у шэравата-празрысты дзень – выглядае як радасная, прыгожая постаць, зацікаўленая ў маім настроі. Яна таксама штосьці думае, адчувае… Але што?

Яе плаўныя выгіны нагадваюць мне добрую, спакойную жанчыну ў сукенцы з кветкамі і салодкімі мядовымі, аліўкавымі ўзорамі. Светлую, з даўгімі валасамі, блакітнымі вачыма, у якіх блішчыць маленькая, ледзь бачная  слязінка. Ад радасці, мабыць. Даўгія блікі толькі падкрэсліваюць яе жаночы стан, тонкую талію. Паглядзелася і адразу адышла выцягнутая постаць сонечнага люстэрка… Гэта яе сябар.

Сёння ваза назірала за мною. Калі ўбачыла, што пішу пра яе – узрадвалася, падміргнула мне (штосьці хуткае праляцела за акном і на паўсекунды адлюстравалася ў вазе). Ваза падказала, які водар ахутвае яе. Цёплы ванільны, пах свежых булак і малака. Ён нагадвае яе дзяцінства. Гэта пяшчотнае, здаецца, летняе і “цёплае” адценне водару.

Каб не было ёй сумна, пазнаёміла з травамі-дзяўчаткамі, якія штодзень апускаюць тварыкі, каб сказаць ёй некалькі прыемных слоў. Бывае, яны гуляюць з вазай: дакранаюцца сваімі пухнатымі косамі да яе шыі… Ім весела. І мне ад гэтага радасна.

 

Стаіць адзінокая ваза,

                                      Глядзіць яна ў акно…

                                               Плаўныя формы здзіўляюць,

                                               У водары смачным яны

                                                                  Прападаюць…

 

 

Штодзённік, або прадмет адданасці 

Чалавека можна “раскрыць” праз ягоныя рэчы. Праўда. З чалавекам можна не размаўляць, але ведаць пра яго амаль што ўсё.

Раніцай і вечарам са мною заўсёды бутылачнага колеру штодзённік, у якім я пачала пісаць яшчэ на 3 курсе. Запісваю ўсё, што трэба зрабіць, куды пайсці, з кім сустрэцца. Сёння вырашыла паглядзець, калі “нарадзіўся” мой штодзённік. Не, безумоўна, на фабрыцы ў 2009 годзе ў Мазыры. Але “другое нараджэнне” адбылося з майго першага запісу  – 2 верасня. Так і напісана “2 верасня – першы дзень практыкі ў газеце, 10.00 быць у рэдакцыі”. Усё пачыналася менавіта так – афіцыяльна, запісвалася прыгожым почыркам. Цікава не тое, якія дні былі больш загружаныя, а  месцы і людзі, якія невыпадкова траплялі ў жыццё  штодзённіка.

“7 верасня фотасушка ў 17.30”. Яшчэ хацела зайсці ў Дом Фішэра і ў галерэю “Ў”.

 “4 снежня  – чытаць  Сартра. Музей сучаснага мастацтва”.

З’яўляюцца выклічнікі (г.зн. трэба зрабіць у першую чаргу), кропкі, “птушкі”, рамкі (авальныя ці прамавугольныя; г.зн. трэба таксама зрабіць), крыжы (зроблена), выкрэсліванні (2 віда – гарызантальныя ці ў выглядзе дыяганальнага крыжа, г.зн. – “зроблена”). На некаторых старонках можна ўбачыць малюнкі – нешта абстрактнае (узоры ці вуглаватыя фігуры; іншы раз з’яўляюцца твары). Эскізы можна знайсці, калі пастарацца. Дата першага эскіза – 11 ліпеня. Вырашыла ўдзельнічаць у конкурсе “Арт-сосуды в центре Европы”. Прыдумвала кубачкі для пітва. У канцы ліпеня намалявала яшчэ для аднаго конкурсу… Можна налічыць некалькі вершаў. Першы з іх быў напісаны 22.06.2014 – “Подоконник” (спачатку называўся “За акном”).

Днем штодзённік застаецца адзін у інтэрнаце. Мабыць, чакае мяне. Ці будучыню?

Прыкладна ў 22.35 я зноў бяру ў рукі штодзённік і запісваю…

Евгений Казарцев – Вы дороже многих малых птиц

25 лет. Родился и живу в Минске. Возможно, здесь и умру. Две недели потратил на удаление из текста большинства частиц «же» и «уж».

собственной персоно

Вы дороже многих малых птиц

Ведь было сказано: если кто и не любит Новый год, то продавцы елок и милиционеры.

Но Тая была уверена: подростки тоже имеют право не любить эти праздники. Пластиковые шары с отваливающимися блестками, пластиковые елки, да и живые тоже, а еще слякоть под ногами, глупые каникулы, подарки, конверты с деньгами от крестных родителей, мамины салаты и майонез, наборы конфет, которые родители приносят с работы, пироги помешанной на ЗОЖе бабушки со стевией вместо сахара, из грубой муки и с приторным запахом самодельного масла.

Словом, Тая ненавидела все это.

Когда тебе четырнадцать лет, от жизни ты ждешь не так и многого: чтобы тебя не трогали, а еще чтобы сигареты продали в ближайшем магазине, и чтобы мальчик Ваня из класса на год старше перестал вести себя как придурок, и чтобы относились, наконец, как к взрослому человеку, и чтобы родители подарили на Новый год щенка. Да хоть дворнягу, многого никто не просит. Но нет, вы что. У отчима случится нервный срыв, мама будет всеми силами проявлять заботу о нем вообще не подумает о том, чего хочет Тая. И подарить ей собаку – нет уж, увольте, ребенку и без блохастых мешков мяса лучше.

– Что ты хочешь на Новый год? – спросила у нее мама 29 декабря.

Ну, Тая и ответила. В сто тридцать первый раз выслушала, что надо прекращать придуриваться и учитывать интересы всей семьи, что собака ей ни к чему, да и не надо портить праздник своим постоянным скулежом.

– Можешь ничего и не дарить!

Тая нахмурила брови и скрестила руки на груди. Через полчаса все с тем же видом она надевала свои свитера, штаны с начесом, пальто, шарф и шапку – будем честными, руки иногда приходилось разнимать, но ненадолго. Еще через полчаса они с мамой стояли у елочного базара, расположенного в нескольких шагах от дома. Там же, скрестив руки, Тая смотрела на маму, которая изображала эксперта по елкам, потрясала срубленными деревцами, о чем-то спрашивала продавца – грустноглазого студента в шапке с помпоном.

Когда мама зашла в дальний угол елочных завалов, Тая осталась одна с парнем. Тот посмотрел на нее, с сомнением пожевал губы, после чего наклонился к ней.

– Не грусти, Новый год скоро.

От такой наглости Тая чуть было не ахнула, но смогла удержаться. Процедила сквозь зубы «спасибо» – непонятно, правда, зачем и за что она этого парня благодарила.

Продавец выпрямился и, будто не понимая ее нерасположенности к светским беседам, заговорщицки подмигнул. Тая была готова отдать зуб – только семерку, ну, в крайнем случае, шестерку, – что он сказал бы еще что-нибудь, но мама сделала выбор. Она вышла с метровой пышной елью и вся лучилась от довольства собой – будто не елку красивую отыскала в завалах, а в лотерею выиграла. Хотя елка действительно красивая была, чего тут скрывать.

Мама расплатилась, Тае досталось тащить елку. Парень извинился перед обеими: был бы не один на смене, помог бы, но увы, увы. Проводил их грустными глазами и нахмуренными бровями.

«Интересно, она вырастет такой же сукой, как и все?» – думал Сергей, когда странная девочка с елкой в охапке скрывалась за углом.

Снова вспомнил Катю. Была ли она такой в возрасте этой девочки? Сергей уже и не помнил, хотя было это не так давно – всего лет десять назад. Припоминал: она сидела на первой парте, он – на второй, прямо за ее спиной.

Вроде и не была такой и закрытой: списывать давала, за школьный забор курить с ним бегала, звала на день рождения, наливала там в пластиковый стаканчик джин-тоник и угощала украденными у мамы вишневыми сигаретами. Катя не отворачивалась и не делала такой вид, будто он вот-вот утащит ее в подворотню, засунет в рот носок и изнасилует. Нормальной была, да и ушла от них после девятого класса – впервые с тех пор увидел ее Сергей неделю назад.

Есть ли специальное слово для того чувства, когда – будто бы любовь не с первого взгляда, а с миллионного, но раньше на это чувство и намека не было, а спустя время видишь человека – и сразу как в холодную воду с головой? Вот и Сергей такого не знал. А именно это он и пережил.

Пришла, значит, вся такая красивая и деловая за елкой. Он ее даже не сразу узнал. Девушка, сказал, вы только сразу берите хорошую, она-то до праздника у вас достоит, но третьего января точно полетит в мусорку – дольше не продержится. Она посмотрела на него задумчиво, после неожиданно рассмеялась.

– Серега, ты? Блин, не узнала сразу!

Его будто елкой по голове пришибли: вот так удары судьбы. Так это же Катька, понял он, и тоже рассмеялся, и так они стояли, хохотали, а Сергей успевал еще и любоваться ее ямочками на щеках.

Вместе они пили вино и прятали бутылку за елками от молодого участкового – на следующий день, конечно. Она сидела с ним полдня, шутила, рассказывала о своей жизни после ухода из школы, о неудачных отношениях длиною в три года, о своей работе в колл-центре мобильного оператора, об обманах клиентов, о длинных новогодних каникулах, о рабочих шутках («колл-центр, привет, Влад Цепеш, ха-ха!»), о мандаринах и вулканах, новых телефонах и том, как лучше заботиться о новогодней елке – кстати, а как попал сюда на работу?

– Да, знакомые уже третий год зовут – сезонное. Посидишь так две недельки, и нормально денег. Не особо много, но сойдет, – пояснил он и смущенно почесал мизинцем нос.

Она следила за его лицом, потом неожиданно наклонилась и поцеловала. Сергею могло и показаться, но он был готов поклясться, что губы ее пахли корицей и гвоздикой. Но мы не о том.

– Ночуешь ты тоже здесь?

Катя отняла лицо на пару сантиметров. Кончики их носов, оба красные от холода, почти соприкасались. Он мог вдыхать выдыхаемые ею облака пряного пара.

– Да. А завтра пересменка – меня подменят, чтобы я мог в душ сходить, поесть нормально, всякое такое…

– Во сколько?

Пообещала, что придет, заберет его, сходит с ним домой, они посмотрят фильм и, может быть, она что-нибудь приготовит, а потом с ним снова здесь, на базаре посидит, пока он будет работать. Но не пришла. Даже не позвонила. Хотя как она могла позвонить, ведь телефонами они и не обменялись?

И вот сидел спустя неделю Сергей все на том же базаре, все так же прятал бутылку вина в рюкзаке, продавал елки. Через несколько часов после Таи и ее мамы очередная пересменка, возможность поспать дома, пока в фургоне рядом будут спать и караулить товар другие люди.

Сергей заходил в трамвай, в это же время в двух кварталах к юго-западу Тая возвращалась домой от подруги. Шла себе, пинала ногами лужицы вчерашнего снега, злобно поглядывала на гирлянды в окнах и дедов морозов в витринах гастрономов.

Прямо под подъездом остро захотелось покурить. В куртке у нее мама давно не копалась, а отчиму всегда было плевать. Поэтому хранить сигаретные пачки можно было и в куртке. Всегда рядом. Потянулась рукой, встала за угол дома, на единственную сторону, куда не выходили окна их квартиры.

В кустах что-то пискнуло. Тая сначала и не обратила внимание. Мало ли: ветер, голые ветви цепляются друг за друга, или где-то вдали скрипит калитка детского сада, или просто уже галлюцинации от всех этих нервов.

Пискнуло еще раз. Будто кто-то наступил на резиновую игрушку.

Тая машинально спрятала в кулаке сигарету и нагнулась к кустам. Осторожно развела в сторону ветви. Ничего. Только чернеющая земля, и даже в темноте было видно: больше ничего там нет. Когда она выпрямилась, почувствовала что-то, у своей ноги – будто нечто прижимается к ее уггам. Посмотрела – комок, чуть больше маленькой дыни, льнет к ее ноге и пищит. Ластится, тянет лапку маленькая псина.

– И куда же я тебя дену? – спросила у комочка Тая.

Прижала щенка к себе, зажмурилась. Подумала: вот если бы родители согласились оставить его, так даже покупать ничего не надо, и тратиться не надо – тут совсем маленький еще, почти ручной, мальчик или девочка, да и неважно, такой добрый и милый.

Пересчитала деньги, взяла щенка себе под куртку, только мордочка и торчала, побежала в ближайший магазин. Хватило на три сосиски и булочку. Продавщица недовольно покосилась на собаку, но промолчала и деловито поправила свой новогодний колпак – их всех заставляли наряжаться в эти глупые костюмы накануне праздников.

После дневной ссоры (ну какой ссоры? так, очередного извержения давно тлеющего конфликта) нести сразу собаку домой было рискованно. Тая так и стояла под магазином, думала, куда же деть щенка, кто из друзей мог бы его взять (никто), могла бы она найти ему какой приют (нет). Делать было нечего – пошла с ним на чердак дома. Пусть там побудет немного, рассудила она, и уже в темноте пыльного чердака, рядом с жужжащим мотором (механизмом? подъемником? прибором?) лифта принялась рвать сосиски на маленькие кусочки.

Комочек шерсти и счастья довольно пищал, облизывал ее пальцы, хватался за ошметки сосисок и валился с ними на бок, так и жевал их – лежа.

Приблизительно в шестистах метрах к северо-востоку раздался электрический писк смартфона. Кирилл похлопал руками по темно-синей униформе, достал телефон, провел пальцем по экрану вверх.

Vanya: Ну че там у тебя?

Кирилл: Нормально все. Вот только заступил, пока тихо. Даже алкашей еще нет

Vanya: Я уже полдня сижу, у нас завал начался. Прикинь, один чудак снова накурился чем-то и голый бегал по проспекту. Сча привезли, пока оформлял – чуть не двинулся. Ну, буянит там у себя

Кирилл: Зато по приводам циферки есть и не уснешь еще долго)

Vanya: Это да) хотя я тут сидел, увидел в ленте смешную историю – тип рассказа, что ли. К праздникам очень подходит, хотя и стремный какой-то. Но я ржал, почти анекдот))

Кирилл: Скинь. Почитаю пока

Vanya (пересланное сообщение):

<РОЖДЕСТВЕНСКОЕ ЧУДО   Причта>

 

Место действия: где-то на окраине всеми забытого Окленда.

Пришел мужик, Джон Доу, выпить чертовски вкусный кофе и съесть вчерашние спагетти под тремя фунтами томатной пасты. Сидит весь грустный такой, волнуется и переживает всем своим видом.

“Что с тобой, дружочек?” – спросила у мужика официантка с красивой матовой кожей.

Рассказал Джон, конечно, ей обо всех своих тяготах: трое детей, жена беременна еще одним, что будет – одному богу известно. Что было – сам смутно помнит. Денег нет. С работы выгнали. Трамп не спас. Во всём виноваты китайцы.

“Ну, держись”, –  похлопала мужика по плечу официантка; ровно так, как обычно хлопают, если хотят утешить, и как получается только у официанток.

Действительно: легче стало. Сидел себе Джон, пил кофе, ждал спагетти и мял в руках лотерейный билет. Ждал начаться прямой эфир с розыгрышем – ведущий в шляпе со стразами назвал бы номера билетов, чьи счастливчики-владельцы получили бы выигрыши на этой неделе.

“Приветствую”, –  подсел к нему незнакомец.

Хотя этого мужчину Джон и не знал, лицо казалось ему знакомым: острый нос со впавшими крыльями, глубокие скулы, не очень густая бородка и длинные волосы. Он был худ настолько, что многодетный отец из Окленда испугался: ел ли он вообще, и сколько месяцев назад? Выглядел так гость, будто по пустыням Аризоны слонялся десятилетиями. И одежда была соответствующая – какие-то белые хлопковые тряпки, хламиды непонятные.

“Эм… Чем обязан?”

“Да поговорить с тобой хочу, Джон Доу”

“Откуда ты знаешь моё имя?”

Бородатый хмыкнул.

“Лучше расскажи мне вот что, Джон Доу, отчего же печалишься ты, когда еще одного сына послали тебе?”

Доу сначала поперхнулся: слишком много знает этот сумасшедший, но перехватил взгляд его – и перестал внутренне протестовать. Подчинился, не задавал вопросов. Вот она, техника гипноза от АНБ!

“Не знаю, как кормить всех и что делать. И надо ли оно мне все, если честно, тоже не знаю”

Бородатый говорил так, как ручей льётся, и из журчания его речи нельзя было выловить ни единого точного слова, но общий смысл яркими неоновыми буквами высвечивался в голове Джона Доу…

… Пока телевизор в забегаловке не включили погромче, а ведущий в шляпе не назвал цифры билета Джона.

“И-и-и-и-и! Этот номер получает пять тысяч долларов!”

У Джона перехватило дыхание, он передёрнулся, будто холод ворвался к нему за столик, и скинул какой-то морок. Не веря своему счастью, оглянулся по сторонам, достал билет и перепроверил цифры – все сходилось. Поднял лицо к бородатому – тот явно был не очень доволен, что Джон отвлёкся.

 “Друг! Дружище! Я выиграл! Вот оно. Чудо пришло!

Сказал он это так громко, что редкие посетители кафе повернулись и начали хлопать ему. Бородатый сузил глаза и посидел так полминуты, после чего встал, поправил свои белые одежды.

“Ну, каждому свое чудо”

<THE END  >

Кирилл: Мда, странная история, эт кто написал?

Vanya: ХЗ, но смешно же. И поучительно)

Кирилл: А бородатый мужик – это типа Иисус?

Vanya: Ну))

Кирилл: Так, я пошел, нам первого привезли, начинается…

Работать 31 декабря – нормально. Сергей был уверен: ничего плохого в этом нет. Конечно, если не приходится на грянувшем морозе сидеть до одиннадцати вечера с елками.

Когда-то он думал: неужели кто-то покупает елки вечером перед самим Новым годом? Оказалось, что берут. Утомленные старики, в последний момент решившие отметить «как положено», смущенные офисные работники, спешившие в последний момент к любовницам, подростки, нашедшие-таки съемную квартиру на новогоднюю ночь, врачи, не успевшие прикупить елку раньше – много таких.

Сергей не успевал садиться. А вот эта елка будет долго стоять, если хотите сэкономить, то берите вот эту, ну а вы мне нравитесь, мой вам совет – возьмите эту, она очень хороша, а вон та приятнее всех пахнет, и иголки, видите, видите (?) – синий отлив, совсем как в горах.

Так и бегал до самого вечера. Последний покупатель пришел за три часа до боя часов – явно пропустил половину «Иронии судьбы», а еще немного – и не успеет застать начало «голубого огонька», где Киркоров обещал в нониллионный раз спеть, что он зайчик. Словом, прибежал этот покупатель, мужчина лет тридцати, молодой еще, с легкой бородкой и усами, скрывающими сшитую «заячью губу». Даже не спрашивал ничего, взял первую попавшуюся елку, трясущимися от холода руками всучил скомканную купюру и убежал. Сергею оставалось досидеть до одиннадцати вечера и поехать домой.

Но если бы все было так просто, то и рассказывать вам было бы не о чем, а все приблизительно четырнадцать тысяч знаков, написанные выше, были бы данью какому-то бессмысленному богу.

Еще полчаса – и можно уезжать домой.

У хлипкого забора, огораживающего елочный базар, появились трое парней с суровыми шапками на бровях. В сводках милиции их бы назвали «крепко сложенными» или еще как-нибудь. Страх наводили, если коротко.

Они еще ничего не сказали, а Сергей уже понял: они явно не за елочками пришли. Не хотели их наряжать, придирчиво подбирать шары (самые крупные – на нижние ветви, поменьше – на верхние, красивые – на «лицевую» сторону, туда же и дедушкины с космонавтами, пострашнее – поближе к стене за деревом. Тащить елку с базара за пару часов до Нового года, стругать ее черенок для подставки, искать банку и наливать туда воду, кидать таблетку аспирина – все это не для них.

– Ты Сергей?

Один из них выдвинулся вперед со странным блеском в глазах. Двое оставались по обе стороны, молчаливые и ничего своими лицами не показывающие.

Сергей кивнул и огляделся. На улице – никого. Одна машина «скорой» проехала мимо, и все. Топорик в метре, под одной из елок. Нет, отогнал он от себя эту мысль.

– Ну что, как с Катенькой погулял? – протянул говорящий и, за секунду перепрыгнув все расстояние между ними, с размаху ударил Сергея по лицу.

– Отпустите!

В паре сотен метров девушка кричала Кириллу через все отделение. Пьяная, с размазанной по лицу помадой, но и та – на «вы». Интеллигентная, отметил про себя он и включил маленький телевизор, спрятанный между стеной и столом так, чтобы через решетку не было видно, что он вообще есть.

Чуть меньше двух часов до Нового года. В участке трое: он, его напарник Степа, который сейчас дремал в кабинете ИДН, да еще эта девушка. Остальные – будто бы на дежурстве, но с семьями. Несколько неудачников действительно бродили по улицам, да и то вряд ли. Кого за весь день привели – одну несчастную студентку, решившую выпить с подругой в парке.

Оформлял ее Степа – кинул куда-то документы и ее паспорт, ушел. Кирилл «познакомился» с ней только вернувшись из магазина, с пятью мандаринами и упаковкой чая в пакете.

Сидела, со своей помадой, в распахнутой шубейке, длинным ожерельем из крашеного стекла. Не орала, не ругалась, не плакала, не угрожала. Злобно смотрела и каждые несколько минут просила отпустить. Ее «отпустите» было похоже на один звук, неразделяемый, мгновенно улетающий по коридорам участка и вылетающим в зарешеченные форточки.

– Ну, капитан, отпустите, пожалуйста, Новый год ведь!

– Я не капитан, – крикнул Кирилл в ответ. – Не могу, нечего пить на улице – закон же есть, никто его не скрывает.

– Ну я же не убила человека, даже старушку не ограбила! Отпраздновала с подругой, блин…

Кирилл сделал телевизор немного громче. Киркоров уже пел свою «Зайку», за бутафорскими столиками сидели забальзамированные еще при Брежневе звезды и размахивали бенгальскими огнями. «Сколько же их нужно было закупать-то?» – подумал про себя он и решил найти заполненные Степой бумаги на девушку, чтобы сразу все доделать.

Его рабочее пространство – три шага в сторону и четыре вперед, железный сейф, спрятанные телевизор и микроволновка, шкаф, стол и темное зарешеченное окно. Паспорт девушки лежал на нем. Ее зовут Люба – Любовь Константиновна Бирюзова, двадцать лет.

Кирилл пролистнул паспорт, отметки о браке не нашел. Прописана совсем близко – улица таких-то, 30. Пять минут пешком идти, через дорогу и хозяйственный магазин, в арочку – и вуаля.

Только бумаг на нее никаких не было. Те, что кинул Степа – пустые, только с ее фамилией. И больше ничего. Ни печатей, ни росписей, ни дат, ни кодов.

Он вернулся к компьютеру – проверить, внесена ли она туда. Пока вводил данные, снова зацепился ухом за новогоднюю передачу.

«Отпущу на волю, хоть и горько мне. Хочется раздолья птице по весне», – пел Киркоров новую песню.

– Ну отпустите, пожалуйста! Я больше так не буду! Хочется же новогоднего чуда! – голос Любы сорвался, она всхлипнула.

Он вспомнил присланный приятелем рассказ. «У каждого свое чудо», вроде так сказал там Иисус. А еще и этот Киркоров со своими «раздолья хочется». И мандарины пока не успел помыть. И до Нового года остается совсем немного, и хочется позвонить маме, и…

И.

Ничего не говорил Кирилл, молча вышел из своей каморки и двинулся по коридору к помещению с девушкой. Она увидела его, отскочила к стене – испугалась. «Не бойся», хотел сказать он, но не произнес эти слова – открыл решетчатую дверцу, жестом позвал ее.

– Стой здесь, сейчас приду. Убежишь – уголовку пришью, – пригрозил он ей и оставил стоять в коридоре.

Сам сбегал разбудить Степу, попросить не задавать вопросов и молчать, ну друзья же, давай без этого, ладно, делай что хочешь, но если будет проверка – пеняй на себя.

– Пойдемте, домой вас провожу, Любовь Константиновна, –  вернулся он к девушке, которая замерла от неожиданности. – Ну же. Просили чуда – вот вам чудо. Сочтемся еще.

Тем временем Таю с щенком в подъезде застала мама. Два часа до Нового года, дочка где-то шатается. Ну как не проследить? Святое дело.

Прокралась на цыпочках за входную дверь вслед за дочкой, вслушалась. Детство в летних лагерях не прошло для мамы даром – звуки шагов научилась слышать хорошо, особенно если это был вожатый, а они с подругами пили пиво. Или если это была ее собственная дочь.

Которая поднималась наверх. Судя по всему, с половиной палки колбасы в руках. Недостачу мама заметила сразу. Если бы дочь взяла что-то из того, что сама любит есть – пирог с яблоками, «Оливье», тарталетки с сыром и паштетом, помидоры с чесноком и плавленым сырком, грильяж, – то она, может, и не обратила особого внимания. Но нет же: Тая взяла как раз то, что на дух не переносила.

Не вызывать подозрений – для этого маме пришлось тихо карабкаться за дочерью по лестнице. Ступала она так аккуратно, что лампы, оснащенные датчиками звука, не реагировали – хотя порой им хватало и легкого шороха. Несколько этажей вверх, и вот отдышка, и на последнем пролете виден свет из железной двери на чердак. Маленькая железная лестница, узкая полоска света – мама отвела дверь.

Та предательски взвизгнула.

Тая тоже взвизгнула. И что-то у нее в коленях пискнуло.

Она сидела прямо под грушей пыльной мерцающей лампы, свисавшей на длинном черном проводе почти на метр вниз. Тая – испуганная, в домашних вещах, с половиной палки колбасы в руках. И щенок – дворняги, наверное, – который отвлекся от еды и пытался скрыться между ногами своей спасительницы.

– Мама, я… Ты не злись, я не буду, я больше не буду брать еду ему, я ходить не буду, отнесу его вниз, пусть соседи берут, я…

Дочь заплакала и закрыла лицо руками. Мама так и стояла в дверях, смотрела на раскачивающегося ребенка, на пищащего щенка, на тусклую лампочку. Здесь не было ни намека на праздник, а ведь 31 декабря часто кажется: вот, с тобой гуляет весь мир, мишура сейчас везде, даже в меховых шапках пограничников, а в подвалах должны быть непременно елки, а в каждом мусорном ведре – кожура мандарина и вскрытая упаковка консервов. А в этом чердаке – пусто и нежило.

Она мысленно отругала себя за такую наивность. Тьфу ты, праздник везде, так тут никто никогда и не бывает – только дочь ее скрывается с собакой.

– Долго ты его выхаживаешь?

– Вчера только нашла, он на улице был в такой холод. Боялась, замерзнет, и умрет. Или что домой принесу, а ты в усыпалку его отвезешь, – всхлипнула.

Тая подняла на маму глаза. Такие же, какие были у ее отца. Какие были, пока он не умер семь лет назад в нелепой аварии. «Интересно. А он бы что сделал?» – растерялась мать.

Но уже через мгновение мама все поняла.

Щенка отодвинули к стене, положили рядом остатки колбасы. Тая встала и собиралась было уходить.

– Ты куда пошла, дурная? Ребенка на Новый год одного оставишь здесь? Тьфу, – мама развернулась и начала спускаться вниз по лестнице.

Щенок, кажется, понял суть происходящего раньше Таи. Поднялся на непослушные лапки и пошел к двери. Даже побежал, смешно подпрыгивая через шаг.

– Ну, ты где? Или тут одна останешься? – маму уже не было видно, где-то за дверью довольно попискивал щенок.

Пока смущенная мама, плачущая (теперь от счастья) Тая и щенок заходили в квартиру, совсем рядом, в нескольких минутах ходьбы, лежал в снегу и елочных иголках Сергей, пытался одной рукой закрыть пах, другой – нос.

Знакомый Кати успел повалить его и ударить в бок. Напарники его пока не вмешивались – стояли и равнодушно слушали рычание своего товарища: куда позарился, ты вообще кто такой, она мне все рассказала, зачем ты такое делаешь, думай своей головой, идиот, да таких мочить надо сразу.

Еще один удар в бок. Сергей успел изогнуть корпус – было не так больно.

Вставать и давать отпор троим? Зачем?

«Быстрее бы все это прекратилось», – только и подумал он, сплевывая в грязный снег.

– Что тут происходит?

Сергей не сразу понял, что голос новый этим вечером, но уже знакомый. Кто-то взял его за предплечье и потянул вверх, помогая встать. Спасибо, сержант, а я тут, да все нормально.

Кирилл поднял елочного продавца и посмотрел на трех остолопов, у которых даже мозгов не хватило убежать при виде мента. Любовь Константиновна, а теперь – попросту Люба, вот мой номер, спасибо за спасение, мне нравятся твои сапоги – стояла в паре метров сбоку и недовольно смотрела хулиганов.

– Что мы тут делаем? – годы в академии научили Кирилла делать настоящий милицейский голос.

– Так, по делу ж его, – отозвался один из парней, пока избивавший продавца молчал и смотрел на свою обувь.

– Сейчас как дам по делу, – Кирилл для устрашения положил руку на рукоятку резиновой дубинки и снова посмотрел на Любу.

То ли показалось ему, то ли действительно – легкий, незаметный совсем кивок. Размазанная помада растянулась по лицу вслед за движением губ.

– Вы, двое. Еще раз – покажу вам, что у нас с такими делают. Валите, – Кирилл повернулся к их «главарю». – Ты. Руки свои сюда давай. Новый год в участке встретишь.

– Так я же…

– Мне плевать. Руки

Продавец елок представился Сергеем, благодарил Кирилла, обещал любую елку в подарок. Он помялся, потом согласился – взял самую маленькую себе в отделение. Пожал руку, пошел переводить Любу через дорогу – в арку – подъезд.

За ним – паренек с натянутой на брови шапкой, с наручниками на руках. В мыслях Кирилл уже составлял протокол и все отчеты: «молодой человека спортивной наружности совершил мелкое хулиганство, которое выразилось в…»

– Я бы, может, его и не брал. Да и наручники в таких случаях – не по инструкции. Но нечего же чернь творить? – Кирилл дождался одобрительного кивка Любы. – Да и план же надо выполнять.

На прощание они рассмеялись.

Хотя продавцы елок и милиционеры обычно не любят Новый год, иногда бывают и исключения. И даже подростки бывают довольны – но это уже практически чудеса.